Я прожила долгую жизнь и много чего на свете повидала. И одно я знаю точно: у каждого из нас свои шрамы, и каждый по-своему разбит или надломлен. Некоторые переживают это более спокойно, чем другие, и все же, когда мир раздает нам, что называется, на орехи, так или иначе это ударяет по каждому. Это неотъемлемая составляющая того странствия, ради которого мы и явились в этот мир. Все удары, все ожоги и потери – это часть нашего пути.
Однако мы способны подняться над своими ранами, если захотим. Если готовы ослабить привычную осторожность и заглянуть за пелену недостатков и пороков, увидеть то, что прячется за ними. Куда легче быть колючим, чем ранимым. И резким словом отвлекать от собственных синяков и ссадин. Но все же мы обязаны вершить самое трудное. И это – заживление и исцеление.
Все то время, пока ты читала эти строки, ты, наверное, думала лишь о Ранне – о ее пороках и ее недостатках. Однако речь сейчас и о тебе, моя драгоценная Лиззи. Именно ты должна ослабить осторожность и защиту. Придет время – ты станешь необходима Ранне. И ты сама будешь нуждаться в ней не меньше. Сейчас, знаю, тебе трудно это даже представить из-за той пропасти, что всегда пролегала между вами. Но этот день настанет – быть может, даже раньше, чем ты думаешь. И когда это произойдет, ты наконец поймешь: никакой раздор, сколь бы болезненным он ни был, не способен разорвать узы крови.
А.»
<p>Глава 28</p><p>10 августа</p>Спускаясь по лестнице, Лиззи поводила руками по волосам, проверяя, не налипла ли на них паутина. Проснулась она очень ранним утром, по-прежнему размышляя над последней записью в дневнике Альтеи. Увидев за окном хмурое небо и проливной дождь, Лиззи сочла, что это просто идеальный день, чтобы укрыться на чердаке и разобрать очередную партию пыльных коробок.
По большей части содержимое их было ничем не примечательным: постельное белье, кухонная утварь, старые коврики и давно не используемые светильники. Были там, однако же, и интересные находки: целая серия альбомов со скрапбукингом, принадлежавших матери Альтеи, Авроре; ящик глиняной, с соляной глазурью посуды, которую почти наверняка слепила на гончарном круге Доротея Лун; альбом с ботаническими зарисовками, подписанный Сильвией Лун.
Столько разных жизней. Столько судеб… И что ей со всем этим делать?
Все еще прокручивая в голове имеющиеся варианты, Лиззи побрела на кухню, уже созрев для завтрака с чашкой кофе с тостом. Эвви, как оказалось, давно встала и теперь сидела за столом, латая карман на выцветшем ситцевом фартуке.
– Доброе утро, – невнятно пробубнила она, держа во рту булавки. – Где была?
– На чердаке. – Открыв кран, Лиззи смыла с ладоней пыль. Затем отмерила в кофеварку кофе и наполнила кувшинчик водой. – Чай будете?
– Лучше забери с крыльца мою газету, пока она не расползлась под таким дождем.
– Я вполне могу сделать и то, и это. Кстати, дождь, похоже, закончился.
Лиззи поставила чайник и направилась в прихожую. С неба и впрямь лить перестало, однако отдаленные раскаты грома намекали на новый виток грозы. Она подхватила с крыльца «The Chronicle», лежащую в забрызганном полиэтиленовом пакете, хорошенько тряхнула… и тут же выпрямилась, заметив неторопливо ползущую по подъездной дороже серебристую «камри». Автомобиль остановился почти на подъезде к дому, двигатель затих. Через мгновение дверца открылась, и наружу выбралась поджарая фигура в брюках хаки и темно-синем пиджаке. Роджер.
Когда Лиззи подошла к машине ближе, он поднял ладонь:
– Утро доброе!
