— Отдадут! Вот я к дочке пойду, как замуж выйдет, — говорит бабушка и любуется своей маленькой, что сосет какую-то косточку от рыбы. Забыла бабушка, будто небыло, о всем прошедшем горе, будто был это сон страшный, испугал мужа, да исчез; а муж мигает глазами и не знает, действительно ли приснилось то горе? Неужели правда, что нет его?
— А меня кто к себе примет? — смеется отец.
Вот и кутья и узвар, все черпают его и пьют, выхваляя узвар.
— Давай, папа, колядовать, — просят дети.
«Нова Рада стала»… — начинает баском отец, альтом пристает старший, — «Де Христос родився…» — выводит до плеча голову наклонивши, глаза закрывши, средний. Маленькая и себе что-то гудит, лепечет…
— Молчи, Марусю, не перебивай, — ругается средний.
— М-м, — качает головой Маруся.
— Оставь ее, разве ты не таким был, — учит старший.
А ну теперь:
«Чи дома, дома?…» — начинает отец.
«Пан господар…» — подхватили дети и кланяясь отцу и матери, поют последнее:
— Сазецку, сазечку, — кричит маленькая.
— Папа, я кутью под потолок брошу, — просит средний.
— Зачем? У нас и пчел нету.
— Да так, хоч нет, а всё… Летит кутья под потолок и не зря, прилип кусочек как раз над столом.
— А ну тебя с твоей кутьей, — смеется бабушка, отряхивая кутью с платья.
— Эх, надо было лодку подставить, — говорит старший.
— А вот есть хорошая колядка, — вспоминает отец:
Выпевает он.
— А ну вина, жена! — наливает он всем по ряду, старшему полную, среднему четверть недолил, а маленькой — половину чарки.
— Бери, жена…
— Ну, поздравь, Боже, — говорит он вставши, — всему нас самих и наших детяток и ципляток и гусяток, — улыбается он.
— Ну, жена, пошли Боже всякого счастья и детям, и родителям нашим и родственникам, чтобы дождаться и на следующий год увидеть всех счастливыми и здоровыми!
Он подошел к жене и поцеловались, дети бросились к ним и обхватили, кто отца, кто мать.
Удивительное что-то случилось с бабушкой — ей стало так легко, и всё как то перемешалось… Ей показалось что пола нет под ногами, что она, и муж, и дети, все вместе плывут морем, и так тепло, ясно блестело небо голубое, без облаков, а солнце такое жаркое-жаркое, а волны такие синие-синие, как видела она рисованными где-то. И те волны такие красивые — не бьют, не хлюпают, а будто перекатываются тихо-тихо, да такие мягкие, будто пуховые… И взялась какая-то волна да и поднимает вверх их, всё выше да выше; уже море еле синеет в тумане под ними; и будто уже их не семья целая, а с той семьи вышло что-то одно, будто она перелилась в одно чудесное существо и то существо идет выше и выше к солнцу жаркому и блестящему, всё плывет вверх да и так высоко, что уже и бабушка будто сама того существа не видит, а с ней и себя не чувствует…
VII.
А на следующий день в полудень возвращалась с дома Евдоха. Шла она не очень быстро — как-то ноги ступали совсем не туда, куда надо было, так что Евдоха должна была раз по разу останавливаться, держась за что-нибудь. Много с ними хлопот было бедной Евдохе, а какой-то глупый солдат, увидев, искривил нос и посмеялся — «вот так, — говорит, — кутью праздновала! Беда и всё!».
А еще и до того разикалась — ужас, как по ступенькам пошла — что ступит, — икнет и перекрестит лоб: «Господи помилуй! Вот пирог, или что. Господи спаси! Вот злая, это уже кутья наверное…»
Вошла она таки в покои.
— Что это, всё не убрано, как было, и дух от еды такой по покоям. Господи помилуй, где же госпожа?…
— Ай, что это?!
В покое стоял застеленый стол, и еда вся нетронутая; свечи выгорели, от монашки кучка золы белеет на копейке. Старая госпожа неподвижно сидела перед тарелкой, голова упала на руку, другая рука сжала пустую чарку. Бабушка уже захолола…
Теперь на кладбище в ряд четыре могилы — маленькие в средине, большие — с двух боков. Вся семья тут собралась вместе; все вместе полетят к ясному, блестящему солнцу…
