В один из тяжелейших дней жесточайших боев с противостоящей отборной дивизией СС «Галичина» наша контратака захлебнулась и наступило затишье. Над полем кружило воронье, крадучись, обшаривали трупы несколько мародеров, то здесь то там кричали раненые, по полю, пригибаясь, побежали санитары. Михаил Иванович где по-пластунски, где перебежкой передвигался по полю боя. Миновав обширную воронку, он приметил ее для гнезда, куда можно будет стаскивать раненых. Он подползал то к одному, то к другому лежащему телу и быстро определял, кто жив, а кто мертв. Наскоро остановив кровотечение и перевязав, он вместе с оружием стаскивал раненых в воронку. Сделав десять ходок, он заполнил ее ранеными бойцами. Отдышавшись, весь в испарине, он открыл свою фельдшерскую сумку и, достав всякую медицинскую снасть, начал кого подбинтовывать, кому поправил жгут, кому, прямо через одежду, сделал укол обезболивающего.
— Эй, дядя, смотри, эсэсовцы идут! — хрипло прокричал один из раненых.
— Кто может стрелять, ко мне, — скомандовал Михаил Иванович. Таковых нашлось только двое. Михаил Иванович подтянул к себе автомат Судаева, положил рядом два полных рожка и не сколько лимонок, которые собрал у раненых, и приготовился. Группа эсэсовских автоматчиков, пригнувшись, быстро приближалась к воронке.
«Ох, грех, грех! Сейчас учиню смертоубийство, — лихорадочно думал он. — Вот ведь держался доселе, а теперь надо их отогнать, надо спасать своих». — Сколько раз он видел расстрелянных в гнезде раненых вместе с санитаром. — «Господи, прости меня, окаянного», — прошептал он, прилаживая к плечу приклад автомата. Эсэсовцы уже успели подойти довольно близко. И он полоснул по ним длинной очередью. Некоторые упали, сраженные, остальные залегли. Началась перестрелка. Михаил Иванович, собрав все силы, метнул в сторону врага две лимонки. После взрывов немцы ответили тоже гранатой, которая точно упала в воронку. Граната была удобная для броска, с длинной деревянной рукояткой, она зловеще шипела. Санитар быстро швырнул ее назад. Граната, не долетев, взорвалась в воздухе.
— Выручайте, выручайте, братцы! — тоненько кричал один из раненых.
Сейчас вызволят, — успокаивал их Михаил Иванович.
— Гля, братцы, уже отползают, вот уже побежали назад!
— Вот и наш взвод на помощь бежит!
Когда была возможность, Михаил Иванович
уходил помолиться в небольшую рощицу. Он ставил на пенек медный складень Деисусного чина и горячо, со слезами, молился — и за живых, и за убиенных, и за наших, и за немцев.
Как-то раз, направляясь в рощицу, в канаве у проселочной дороги он заприметил лежащий труп немецкого солдата. Это был совсем еще молодой паренек. Он лежал навзничь, широко раскинув руки, стальная каска свалилась с его головы, и легкий ветерок шевелил его белокурые волосы. Лицо солдата, уже чуть тронутое тлением, было искажено предсмертным страданием, по губам и глазам ползали крупные зеленоватые мухи. Сапоги с него были сняты, карманы вывернуты.
Михаил Иванович сходил за лопатой и стал копать рядом могилу. Свалив труп в яму и бросив на него каску и винтовку, он засыпал тело, аккуратно подровнял могильный холмик, прочитал над ним краткую заупокойную литию и пошел прочь.
Через полчаса, когда он на пеньке выпрямлял проволочные шины, необходимые для раненных в конечности, его вызвали к батальонному комиссару.
— Богданов, мне доложили, что ты похоронил фрица.
— Да, товарищ комиссар, было дело.
— А твое ли это занятие? И зачем ты его закопал, из санитарных соображений или из жалости?
— Из жалости.
— Так, значит, ты пожалел врага?
— Значит, пожалел.
— Так ведь это враг! Пусть его вороны расклюют и волки растащат, а ты пожалел.
— Это уже не враг, это убиенный человек, и его надо погребсти, предать земле, ведь он тоже Божие создание.
— Ты что, верующий?
— Да, верующий!
— Так ведь Бога нет!
— Товарищ комиссар, что нам об этом говорить. Смерть витает над нами. Сейчас мы живы, а завтра нас тоже, может быть, уже закопают.
— Ну, ладно, Богданов, чтоб это было в последний раз. Солдат должен всегда ненавидеть врага — и живого, и мертвого. Ты понял?!
— Так точно, понял.
— Но все же ты должен понести наказание. За спасение от врага десяти раненых бойцов ты был представлен к ордену «Слава», но за твой недостойный поступок придется представление к ордену отменить. Можешь идти.
Михаил Иванович шел, грустно размышляя: «Бог с ним, с этим орденом, зато доброе дело сделал, убитого похоронил».
Около санитарной палатки рядком на бревне сидели и курили легкораненые. Перед ними с винтовкой за спиной стоял незнакомый мордастый солдат и о чем-то оживленно с ними разговаривал.
Михаил Иванович подошел и прислушался. Разговор шел о вере.
— Так вот она, — говорил мордастый, — Богородица, была простая баба. Ну, родила она Христа, выполнила свое предназначение и шабаш! А вот православные ее в Царицы небесные зачисли ли.
От этих слов и поношения Владычицы у Михаила Ивановича все закипело в груди.
