Но это ему не понадобилось. Двинувшись влево, в сорока ярдах от места, где кончалась вереница повозок и стояли грузовики, Прентис увидел его: он сидел, прислонившись к колесу повозки, вытянув ноги, опершись рукой на седло, и свертывал самокрутку. Рядом мерцал огонек костра, при котором было видно, как движутся его руки; но Прентис подумал, что нашел бы старика и в темноте. Он уже давно думал о нем, не с того момента, как старик спас ему жизнь, а после слов сержанта. Теперь он стоял в темноте и ждал, собираясь с духом, глядя, как большие руки ловко скручивают самокрутку и подносят ее к губам. Прентис стоял и смотрел, как старик облизнул край самокрутки, заклеил ее, повертел во рту, а потом посмотрел в темноту, прямо на него.
– Черт, только не говори мне, что опять пришел благодарить меня.
Прентис хотел повернуться и уйти. Он ожидал, что старик станет говорить с ним так же, как тогда, в сарае, и, собственно, готовился к такому разговору. Но Прентис думал, что подошел незаметно, а старик, оказывается, все это время знал о его присутствии. И снова Прентис почувствовал себя глупо, но сдержался и шагнул вперед.
– Нет. Я пришел вас кое о чем попросить.
– Попросить о чем?
Прентис запнулся, не зная, стоит ли продолжать.
– Научите меня.
– Чему тебя научить?
– Всему этому.
– Не понимаю.
Старик казался равнодушным. Он отвернулся и прикурил. В темноте вспыхнул яркий огонек, при свете которого были видны глубокие морщины на его выдубленной коже. Редеющие волосы, запавшие щеки. Он выглядел лет на десять старше, чем обычно.
– Прекрасно понимаете, но я все равно скажу. Когда я записался в армию и проходил подготовку, меня учили обращаться с гранатами, ружьями и пулеметами, но я и так это умел, а главное, хорошо разбирался в лошадях. Тогда меня усадили читать книги и сказали, что, когда я попаду на постоянную службу, опыт будет лучшим учителем.
– Что ж, они правы.
– Это все хорошо, когда только сидишь и смотришь, но ведь Колумбус был на самом деле. В следующий раз, когда что-то подобное случится – а такое случится обязательно, – не могу же я рассчитывать, что кто-нибудь вроде вас опять спасет мне жизнь.
Старик кивнул, затягиваясь самокруткой. Ее кончик светился в темноте.
– Ты же знал, что здесь опасно. Если тебе это не нравится, какого черта ты пошел в армию?
– Может быть, по той же причине, что и вы.
– Не думаю. – Прентис сделал ошибку и сразу же пожалел об этом; старик наклонился вперед, враждебно глядя на него. – Не наглей, парень.
Он покачал головой.
– Вы правы. Извините.
– Еще бы, черт возьми. Я не потерплю, чтобы двадцатилетние юнцы ходили и воображали, будто все про меня знают. Потому что ни черта ты, парень, не знаешь. Ни черта. Ты меня слушаешь? Хоть это ты понимаешь?
– Да, сэр, понимаю. Поэтому я здесь.
Он надеялся, что обращение “сэр” поможет, и действительно старик, казалось, смягчился, погасил самокрутку и задумался.
– И, собственно, с какой стати?
– Что с какой стати?
– Помогать тебе. Учить. Если этому вообще можно научить.
– Ни с какой, наверное.
– Вот именно.
Вот и все. Ничего ему не помогло. Старик повернулся и стал скручивать новую самокрутку, явно ожидая, чтобы он ушел. Прентис и хотел было уйти, но передумал.
– Разве что по одной причине. Вам шестьдесят пять лет. Вы побывали на всех войнах со времен гражданской, а сейчас, в эту минуту, немецкие подводные лодки плывут через Атлантику.
– И что это значит?
– Все рано или поздно кончается. Вряд ли кто-нибудь не понимает, почему мы сегодня здесь. Вилья – только предлог. Все это генеральная репетиция нашего похода за океан, а когда он начнется, жизнь, которую ведете вы, будет закончена, все, что вы знаете, окажется бесполезным. У вас впереди еще десять, ну пятнадцать лет, потом вас не станет, и все, что вы знаете, умрет вместе с вами. Я предлагаю вам возможность передать ваши знания.
Старик задвигался, открыл было рот, но Прентис не дал ему вставить ни слова.
– Я понимаю. Когда это закончится, мне они тоже не пригодятся, так что этим вас не проймешь. Но еще вот какое дело. Как с фермой моего отца. Точнее, у него была ферма, пока город не надвинулся и не проглотил деревню. Отец получил квартиру, а я записался в армию. Все меняется, а я – глупая деревенщина – в душе хочу сохранить старые привычки.
– Теперь все?
– Да, – кивнув, сказал Прентис.
