Маэглин, зачарованный этим поэтическим наитием, продолжал бы выговаривать строки еще и дальше, но тут Аргония открыла очи — тогда он впервые взглянул на ее лицо (точнее, он и прежде мельком взглянул, но, увидев нечто страшное, тут же перестал воспринимать) — теперь же, как только очи открылись, лик Аргонии стал прекрасным — и окружающая, вздувшаяся волдырями плоть, совершенно уже ничего не значила.
— Жена… Жена… — счастливым, тихим голосом прошептал Маэглин, и хотя чувствовал себя восторженно, все-таки еще ожидал, что сейчас вот она дотронется до него, излечит от останков болезни. — …А где же доченька наша?.. Она должна быть где-то поблизости. Вот сейчас мы найдем ее и…
Он не смог даже договорить, так как слезы счастья переполняли его, слепили глаза. Он был уверен, что Аргония понимает каждое его чувство, и где-то в глубине души, как величайшего блаженства ожидал поцелуя — одного единственного поцелуя.
Аргония, конечно, даже и не замечала его — эта бесформенная подрагивающая, шепчущая что-то бессвязное груда значила для нее не больше, чем камни — конечно, все свое внимание она направляла на Альфонсо. Она любила его в любых обликах — ведь не тело же, но душу, Душу его пламенную! — всегда жаждала. И вот теперь, увидев, какой болью он окружен, сначала пожалела его страстно, а потом полюбила с еще большей (ежели только такое возможно!) силой нежели прежде. Она стала было что-то говорить, но слезы ей не давали — вот словно кто-то раскаленным копьем изнутри пронзил ее грудь, и она бы, верно, умерла, если бы не рядом не стоял Он, Любимый ее. Наконец, она заговорила, и это вновь были строки из Последней Поэмы: