– Я позвоню ему и скажу, что ты хочешь встретиться с ним там завтра в полдень. Я сама раз или два видела его там – это единственное место, где он согласен разговаривать. Идет? А может быть, он и вовсе не явится. И послушай, если… – Она откровенно плакала, и он слышал страх в ее голосе. – Если он придет, а ты связался с дурными друзьями, скажи им, что он не знает, где я живу и как меня найти, ладно? Убеди их в этом, чтобы они поверили, клянусь детьми, это правда.
– Хорошо, я буду там. – Он потер лицо ладонью. – Диана, у тебя есть дети? Ты замужем? Давно?..
– Скотт, это не светская беседа!
– Диана, я тоже люблю тебя. Клянусь, я лучше покончу с собой, чем позволю кому-нибудь воспользоваться мною, чтобы добраться до тебя. – Он хрипло рассмеялся. – Оказалось, что я отлично умею резать себя. Боже мой, дитя, это же твой брат Скотт. Прошу, скажи мне: где тебя искать?
Он слышал, как она снова фыркнула.
– Где бы я ни была, я порхаю в траве.
Фраза ничего не говорила Крейну.
И снова раздался щелчок, и связь оборвалась.
Он осторожно перекатился на живот и поднялся на четвереньки, обливаясь потом, ругаясь сквозь зубы и морщась, когда невольно напрягал разрезанные мышцы ноги.
«Из парадной двери выходить нельзя, – думал он. – Даже за боковой дверью, как считает Арки, вполне могут наблюдать через перекрестие ружейного прицела.
Придется выбираться через окно спальни.
И ползти на четвереньках, самое меньшее, до коридора, чтобы меня не могли увидеть снаружи».
Он знал, что в доме больше никого нет… ни одного человека. И что же это за чертовщина в облике Сьюзен? Она достаточно реальна для того, чтобы ее мог видеть Арки – и даже говорить с нею! – и достаточно материальна, чтобы притащить в гостиную бутылку и стакан.
Кресло перед ним – Сьюзен, настоящая Сьюзен сменила на нем обивку позапрошлым летом. И еще, она переставила покосившийся книжный шкаф в угол, чтобы он стоял прямо, и еще она покрасила полы. Вчера он думал, что, возможно, ее сущность была столь важна для этого дома, что смогла сложиться в осязаемый образ.
Вчера это явление почему-то не казалось ему устрашающим.
Сейчас же его трясло от мысли о том, что он может встретиться с этим созданием в коридоре, и оно, может быть, как и он, будет ползать на карачках.
Он представил себе белое лицо с выпуклыми глазами, белыми, как у древнегреческих статуй. Что оно может сказать? Будет ли его улыбка похожа на незабываемую улыбку Сьюзен?
Он содрогнулся всем телом и сморгнул слезы с глаз. «Сьюзен, Сьюзен, – подумал он, – ну, зачем ты умерла? Зачем бросила меня здесь одного?
Много ли от тебя в этом существе?»
Он пополз к темной арке прохода в коридор. Оззи никогда не учил ни его, ни Диану никаким молитвам, и поэтому он чуть слышно шептал слова религиозного рождественского хорала… пока не поймал себя на том, что бормочет текст песни про Сынка, после чего заткнулся.
В коридоре он встал, опираясь на здоровую ногу. В открытую дверь спальни он видел черный массивный силуэт кровати и за ним серый прямоугольник выбитого окна, и, превозмогая боль, похромал туда.
Дверь шкафа была открыта, и она оказалась там – скорчившаяся на куче одежды, сдернутой с вешалок.
– Бросаешь меня и идешь развлекаться с друзьями, – прошептала она.
Он не стал смотреть на нее.
– Ты… – произнес он и осекся, не в силах заставить себя произнести слово «умерла». Он поставил колено на кровать и пополз к окну. – Ты – не она, – нетвердым голосом проговорил он.
– Я превращаюсь в нее. Скоро я стану ею. – Комната вдруг наполнилась запахом горячего кофе. – Я заполню пустоту.
– Я… мне надо идти, – сказал он, старательно цепляясь за банальность этой фразы.
Он осторожно опустил раненую ногу за окно, потом здоровую, и уцепился за раму. Ночной воздух оказался холодным.
В шкафу что-то негромко, но резко громыхнуло и заскулило – по-видимому, с ней случился какой-то припадок. Он опустился на руках, поставил ноги в сухую траву и захромал через темный двор к дыре в заборе.
Крейн прищурился от блеска утреннего солнца на мостовой несущейся навстречу автострады.
Когда за два часа до рассвета они украдкой, через боковую дверь покидали дом Мавраноса, дождь барабанил по крыше, тарахтел в водосточных трубах и шелестел в кронах деревьев, но после того, как они позавтракали в кофейне на другом конце города и пешком вернулись оттуда на стоянку – Мавранос смачно посасывал зубочистку, – в чистом небе сияло солнце, и лишь холодные на ощупь дверная ручка и стеклоподъемник напомнили Крейну о том, что еще не лето.
Они ехали на грузовичке-универсале, который Мавранос купил с одной из штрафстоянок минувшей осенью – большом, угловатом «Сабурбане» 1972 года с трещиной в лобовом стекле, широченными шинами и выцветшей, ободранной пустынными ветрами краской. Автомобиль, подпрыгивая и скрипя, катился по Ньюпорт-фривей, но Мавранос легко справлялся одной рукой с большим рулевым колесом, а в другой держал банку «курз», завернутую в, как он говорил, маскхалат – вырезанный из пластикового пакета прямоугольный кусок с надписью «Кока-Кола».