Глубокой ночью, уже после того, как дежурившая пани Ребекка пожелала всем спокойной ночи, Хаймек крался в свою комнату. Словно побитый пес, он полз между кроватями, стараясь слиться с темнотой и не производить ни малейшего шума. В комнате было темно и тихо. И полная тишина, и непроглядный мрак пугали Хаймека сильнее побоев, которые неминуемо вот-вот должны были обрушиться на него. Если бы это, наконец, случилось! Ожидание беды оказалось страшнее нее самой. Он уже хотел, чтобы кто-нибудь обрушил на него удар. Он уже хотел, чтобы хоть кто-нибудь закричал. Прохлада глиняного пола обжигала его, как угли. Он перестал ползти и прислушался. Было по-прежнему тихо и темно. Он знал, чувствовал, не сомневался, что в эту секунду в комнате никто не спит, что взгляды десятков глаз устремлены прямо на него. Если так – какой смысл имела его бесшумная осторожность? Ему было впору посмеяться над собой… но смеяться, почему-то не хотелось.
Первый удар подушкой поразил его своей неожиданностью. Ошеломленный, он издал долгий и жалобный вопль, который тут же был заглушен водопадом последовавших вслед за первым ударами. Подушки обрушивались на него со всех сторон по одной, по две и даже по три сразу. Никогда ему даже в голову не приходило, что наволочка, набитая травой, может причинить телу такую боль. Он не пытался защищаться, как-то смягчить удары. Закрыв руками лицо, он лежал, точно червяк, почуявший опасность. И даже когда на него – с некоторым опозданием – накинули одеяло, спеленавшее его руки и плечи, он не изменил позы – только сворачивал свое тщедушное тело то так, то этак, стараясь подставлять под удары разные его части и при этом остаться лежать на животе.
Страха сначала не было – он пришел позднее. Вместе с опустившейся на него изнутри темнотой. Появившись, страх пополз вверх, от живота к горлу. Хаймек открыл рот, чтобы глотнуть хоть немного воздуха, но темнота забралась ему в горло и не дала вздохнуть. Тут он испугался уже по-настоящему и стал извиваться, чувствуя, что вот-вот задохнется. Пуговицы на наволочках били его всего больнее. Потом появились кошмарные видения, чудовища тьмы и боли. У них были загнутые острые когти и они норовили впиться ему в лицо. Даже боль во всем теле была приятней, чем эти кошмары. Он снова оказался во враждебном лесу, откуда не было выхода. Стена из сырых кирпичей валилась на него, грозя раздавить.
Он должен был напрячься и оттолкнуть эту тяжесть ногами, но сил у него уже совсем не было.
Он тонул. Повсюду его окружала вода. И само его тело было кораблем, идущим ко дну под ударами свирепых волн. Что-то еще беспокоило его. Запах. Он сунул руку под тело, вытащил. Запах теперь шел от руки. Ужасная догадка наполнила его отвращением – он обделался. «Этого не может быть», – сказал он сам себе. Содержимое руки и запах, исходивший от содержимого убедили его в обратном. «Нет, – твердил он в отчаянии, – нет, нет, нет… Как же так?» Какое-то время он лежал, ничего не помня, совершенно недвижим. Обнаружил ли кто-нибудь, кроме него самого, этот позор? В комнате было тихо. Лишь разгоряченное дыхание остывало в темноте на десятки ладов. Акция закончилась, всех потянуло в сон. Кто-то все же полз к нему, Хаймеку уже было все равно. «Хаймек!», – расслышал он голос Юрека.
– Не приближайся ко мне, – прошептал Хаймек. – Я…
Юрек подполз ближе .
– Я вылил на тебя ведро воды, – сообщил он тихо и, притиснувшись к самому уху, спросил:
– Это правда… что ты… донес?
– Правда. Сказал пани Саре про Антека… и про хлеб…
– И все?
– Клянусь!
Хаймеку показалось, что Юрек вздохнул с облегчением.
– Иди в кровать.
– Я… я не могу, – в отчаянии сказал Хаймек. Юрек понял его по-своему:
– Ладно… Обними меня за шею.
– Я… – чуть не плача пробормотал Хаймек, – я не могу, Юрек. Я грязный… обмарался… я не виноват. Это все стена. Она так давила. И… пуговицы. Они били меня, кусали… и я не почувствовал…
Не почувствовать того, что с ним случилось, было уже нельзя. Юрек помог Хаймеку стащить с себя одежду и выстирал ее в канаве возле колодца, а затем разложил мокрые брюки, трусы и рубашку под матрасами у себя и Хаймека. Больше в эту ночь они меж собой не говорили. Хаймек забылся лихорадочным прерывистым сном. Обрывки сновидений били его так, как за несколько часов до того его били подушки. Ему виделось, как он падал с высокого дерева, и его собственные испражнения падали вместе с ним и прямо на него. Мира и Натан показывали на него пальцем и смеялись. Он попытался дотянуться до подола платья Миры и все объяснить ей… рассказать, что произошло на самом деле, объяснить, что он не виноват. Но подол выскользнул у него из рук, а цветы у Миры на животе шевелились, как живые, когда она зашлась в оскорбительном смехе. Он попытался сжаться так, чтобы его тело поместилось в пространстве наволочки, но пуговицы прилипли к его рукам, словно отвратительные присоски. А кругом все прибывал и прибывал народ и все показывали на Хаймека пальцами, заходясь презрительным смехом.
