Если читателю когда-либо случится побывать в этом странном полуподвале во дворце Юсупова, то он волей-неволей отметит одно обстоятельство: место, где пировал Распутин, и так называемый кабинет, куда якобы удалялся князь, разделяет всего несколько шагов. И пройти туда Распутину в любом случае не составило бы труда. Даже минутная отлучка Феликса возбудила бы подозрение! Более того, любой разговор в соседней комнате мгновенно насторожил бы Распутина.
Но именно туда, где будто бы, по словам Феликса, находилась его жена, а на самом деле заговорщики, на глазах у фаворита почему-то поднялся привезший его шофер.
Вот как описывает Пуришкевич этот момент: «Еще мгновение – слышим сухой стук автомобиля, топот стряхивающих снег ног внизу и голос Распутина: „Куда, милой?“ Засим дверь от столовой закрылась за обоими приехавшими, и, через несколько минут, снизу по лестнице поднялся к нам д-р Лазоверт в своем обыкновенном костюме, снявший и оставивший внизу шоферские доху, папаху и перчатки»[321].
Это весьма любопытный момент: «внизу» – а значит, в этом самом помещении, где будут пировать Феликс и Распутин, Лазоверт неожиданно раздевается, снимает с себя профессиональное облачение и на глазах у Распутина удаляется наверх к заговорщикам и к жене Феликса, у которой, по словам князя, гости, которые скоро уйдут. Но тем не менее почему-то именно к ним и прошел шофер, а Распутин должен был ждать.
«Кутеж» в верхней соседней комнате тоже шел как-то странно, потому что Феликс, например, пишет о том, что в комнате, где они сидели с Распутиным, «царила напряженная зловещая тишина»[322]. И даже не было слышно никакого американского марша «Янки-дудль», который якобы, по словам Пуришкевича, крутили наверху по граммофону. Процитируем этот пассаж депутата: «Полагаю, что мы простояли у лестницы не менее получаса, бесконечно заводя граммофон, который продолжал играть все тот же „Янки-дудль“»[323].
Поверим, что Пуришкевич и его товарищи в это время якобы ждут в комнатке наверху. Владимир Митрофанович пишет о длительности времени ожидания: сначала «не менее получаса», затем «прошло еще добрых полчаса», потом «прошло еще четверть часа».
Между тем как ему и всем остальным должно было быть известно о мгновенном действии яда!
«Яд продолжал не оказывать никакого действия…»[324]
Во время рандеву Юсупова с Распутиным произошел и еще один странный инцидент: доктору Лазоверту, находившемуся в верхней комнате с заговорщиками, стало плохо. И он решил выйти на улицу.
Вот как описывает этот эпизод Пуришкевич:
«– Где Лазоверт? – спросил я поручика С. по уходе Юсупова.
– Не знаю, – ответил последний, – должно быть, у автомобиля!
„Странно“, – подумал я и намеревался уже спуститься за ним, как вдруг увидел его бледным, осунувшимся, входящим в дверь кабинета.
– Доктор, что с вами? – воскликнул я.
– Мне стало дурно, – прошептал он, – и я сошел вниз к автомобилю и упал в обморок, к счастью, ничком, снег охладил мне голову, и только благодаря этому я пришел в себя»[325].
Чем больше вчитываешься в воспоминания Пуришкевича или Юсупова и сравниваешь их с реальным местом события, тем больше понимаешь, что все описанное ими носит легендарный характер и имеет к реальным обстоятельствам покушения весьма условное отношение.
В том же 1918 году, когда вышло первое издание воспоминаний Пуришкевича, в Киеве находился и следователь Сергей Завадский, который когда-то начинал вести дело об убийстве Распутина. Он ознакомился с мемуарами Пуришкевича, и у него возникло множество вопросов, которые он впоследствии опубликовал в VIII томе «Архива русской революции» в статье «На великом изломе».
«Отнюдь не думая утверждать, будто медицинская экспертиза не может ошибаться, я только отмечу здесь, что рассказ Пуришкевича не совпадает с выводами экспертов»[326].
Мы уже видели, что в ночном разговоре с полицейским Власюком Пуришкевич взял на себя всю вину за убийство Распутина. А что же произошло дальше? В прокурорском деле Владимир Митрофанович Пуришкевич предстает в совсем уже странном свете.
Вот что он сообщает следователю: «Вечером 16-го декабря минувшего года я находился в гостях у молодого князя Феликса Феликсовича Юсупова графа Сумарокова-Эльстона в его доме № 94 по набережной реки Мойки. Кроме меня там было несколько человек, с которыми меня познакомили, но при представлении фамилии их не расслышал. Когда я ушел с этой вечеринки, в точности не помню, но утверждают, что не задержался, так как на 17-е число утром мною были приглашены в вверенный мне поезд Красного креста члены Государственной думы, которым я его и показывал 17-го числа в 9 часов утра…
