- Чтобы муки отпустил.
- Ты что, Саня? Я уж говорил тебе, не выдумывай про меня чего не следует.
- Да вы только напишите, Слава, и он послушается. Вы же умеете по-немецки? Напишите по-немецки, а килограммы цифрами проставьте. Я скажу, что немцы послали.
"Ну, голова", - подумал Славка.
- Да откуда ты взял, что я по-немецки могу?
- Ох, Слава, ох, Слава, - опять Саня полез со своими намеками на тайную Славкину миссию. Он попросил выйти с ним во двор. Славка вышел. Ладно, Слава, - сказал он почти шепотом, - вы можете не доверять мне, но я вам скажу. Когда понадобится, у меня в сажалке две винтовки и ручной пулемет Дегтярева. Патроны в лесу.
- Все понадобится, - сказал Славка, - молодец, Саня. - Славка положил руку на плечо пареньку и втайне позавидовал ему. Саня не сиял, не прыгал от радости, он озабоченно сказал:
- Я думаю, в воде с оружием ничего не случится. Зато уж никто не найдет.
- Это верно, - согласился Славка. - Потом можно смазать, протереть хорошенько. Что случится? Конечно, ничего.
Когда вернулись в избу, Славка карандашом на тетрадном листке написал какую-то абракадабру, из которой только и можно было разобрать цифру и слово "кг", килограммы значит, поставил число и подпись - обер-лейтенант такой-то. Фамилия немецкая, неразборчивая. Саня бережно спрятал записку и пошел к дяде Прокопу за лошадью.
К вечеру привез два мешка муки. Славка помог внести в избу. Мамаша Сазониха не верила, разводила руками, не украл ли, змей, не обменял ли на что краденое.
- Ты, мамка, не лезь не в свое дело, - сказал Саня по-взрослому, бери да пеки хлеб, да Славе спасибо скажи.
Мамаша Сазониха успокоилась.
- Ну и змей, - с гордостью за сына сказала она Славке.
Славка и сам-то не мог поверить, чтобы дурацкая записка, где и слова-то "мука" не было - он никак не мог вспомнить, как по-немецки написать это слово, - чтобы эта дурацкая записка оказала такое действие, обернулась бы двумя мешками муки.
- Прямо не верится, - сказал Славка Сане.
- Ох, Слава, будто и не знаете. Да он всю мельницу отдаст по немецкой записке. На гвоздик повесил и мешки сам уложил.
Вечером в доме Усовых Славка рассказал об этой операции. Рассказал Гоге о Санином оружии. Но это после, когда Гога провожал Славку. А сначала, когда вошел, застал такую картину. Усовы уже поужинали, убрали со стола, лампу зажгли, но с места никто не ушел, все как сидели за столом на своих местах, так и остались сидеть. Лампа висела под потолком на середине комнаты и освещала кого в лицо, кого в затылок, а кого сбоку. Все освещенные по-разному лица были обращены к вислоносому Гоге, который сидел рядом с дядей Петей в святом углу. Гога, как понял Славка, рассказывал про "Витязя в тигровой шкуре". Он читал по-грузински, потом по-русски, потом пересказывал содержание и снова читал на память. Никто из семьи Усовых даже слыхом не слыхал о Руставели, о его поэме. Но всех их - и малых и старых - Гога зачаровал. Они слушали без единого звука, без единого шевеления. Даже маленькие, ничего не понимавшие, из уважения к старшим сидели смирно, с открытыми ртами смотрели на Гогу. Им нравилось больше всего, когда Гога читал по-грузински - с каким-то клекотом, цоканьем, с придыханием, диковато и, главное, абсолютно непонятно.
На Славку, конечно, не обратили никакого внимания, а он, разобравшись, в чем дело, тихонечко присел в сторонке, снял шапку и заслушался сам.
Пронеслась их жизнь, как будто сновидение ночное.
Претерпели страсти мира и времен коварство злое.
Кто б назвать решился вечной жизнь, мгновение земное?
Песней мерить мне ли, месху Руставели, зло такое?
Для царя грузин Давида, в чьем служеньи луч-хранитель,
Я сей сказ сложил стихами, чтоб развлекся повелитель,
Кто с Востока путь на Запад проложил, как сокрушитель.
Где лишь пеплом стал предатель и обласкан верный житель.
- Вот и все, - сказал Гога и замолчал.
Первой высказалась хозяйка.
- Вроде вот ты и наш, Слава, - сказала она, обратившись к Славке, - а не можешь так-то. А рисует, все как живое получается. А знает сколько, не гляди что грузинец или армян.
- Не говорите так, - сказал Гога. - Слава учился в таком институте, куда не каждого принимают. Вот кончится война, Слава напишет про нас с вами книгу, и кто-нибудь будет читать или рассказывать, как я о Руставели, а люди будут сидеть вот так, слушать, молчать и, может быть, плакать.
- Неужели правда, Слава?
- Не знаю, - сказал Славка, - так Гоге хочется.
- Во люди, - с искренним удивлением вздохнула хозяйка. - А мы что? Едим, темные, да спим, да детей во делаем. Разве ж это жизнь?
- А вы знаете, - вдруг оживился Гога, - приезжайте к нам в Тбилиси, после войны, конечно. Катюша, - обратился он к старшей дочери, - возьми карандаш и запиши адрес. Я покажу вам Тбилиси, поглядите на наш город с горы Мтацминда. Поедем в Гори, где Сталин родился, поедем в Вардзиа, расскажу вам про Вардзиа, поедем в Боржоми, воду будем пить, вино будем пить, шашлык будем есть, песни будем петь. О-а-а-о-а-а-а, - запел Гога, и его бас низко прошел, как по глубокому ущелью. - Давай, Катюша, пиши, дорогая.
