Дамы только переглянулись, больше говорить ничего не стоило и было опасно, но и без слов все поняли недосказанное. Король тоже немолод и очень болен, да и мало кому захотелось бы спать рядом с этакой горой заживо гниющего мяса. А ублажать этого любовника тем более. Пожалуй, леди Латимер единодушно жалели и уж точно никто не завидовал.
Анна Клевская радовалась только тому, что король не пошел на поводу у ее брата и не вернул свою бывшую супругу обратно к себе в спальню. Она очень старалась, чтобы Генрих вовсе не вспоминал о ней. Дальше от двора — легче остаться с головой на плечах.
А у самой Катарины возможности выбора не было, правда, она не желала видеть очевидное — король намерен сделать ее своей шестой женой. Нет-нет! Она не столь красива, как Катарина Говард, она не столь кокетлива и обаятельна, какой была Анна Болейн, не столь родовита, как Катарина Арагонская и Анна Клевская, не молода, как Джейн Сеймур. Нет, за что ее брать в жены? Просто королю скучно, она развлекает его беседами, в том числе о правилах ухода за больными и о том, как лечить те ли иные болезни.
В этом Катарина знала толк, много лет постоянной заботы сначала об одном, а потом о втором муже закалили ее, приучив не замечать невыносимый запах гниющего тела, жалеть больного мужчину. Не унижая его этой жалостью, терпеливо сносить капризы обреченного человека.
— А вы знаете изобретенный мной состав пластыря?
— Нет, Ваше Величество.
Она действительно не знала, просто ни у лорда Боро, ни у лорда Латимера не было гниющих ран, хотя немощей хватало.
— Я изобрел много разных средств для лечения ран. У мужчины, который часто охотится и выступает на турнирах, не может их не быть.
— Я слышала о ваших победах, Ваше Величество.
Глаза Генриха чуть сузились:
— А о моих поражениях тоже слышали?
— На турнирах? Только об одном, вернее, не поражении, а падении вашей лошади, из-за которого вы выбыли из турнира.
Генрих стал совсем мрачен:
— Это сломало мне жизнь. После этого турнира начались мигрени и все остальное.
— Может, Вашему Величеству не стоит вспоминать?
Но король уже не обращал на Катарину внимания, он рассказывал словно сам себе:
— Нет, мигрени начались еще раньше. Тогда на турнире я не опустил забрало, а соперник этим воспользовался. Кто это был? Не помню, это было так давно… Словно в другой жизни, когда я мог целыми днями скакать верхом, метать копье, охотиться… А теперь вот не могу.
Катарине хотелось утешить его, сказав, что он еще поднимется и поскачет верхом, но она понимала, что это будет слишком фальшиво, а потому просто вздохнула:
— Всему хорошему когда-то приходит конец, Ваше Величество.
— Вы думаете? Печально…
— Но ведь за плохими днями приходят хорошие.
Генрих чуть помолчал, а потом продолжил свои воспоминания:
— А потом появились вот эти раны. Слишком многие восхищались моими крепкими ногами, я думаю, кто-то нарочно навел порчу. Это колдовские старания!
Глаза короля загорелись нехорошим огнем, казалось, еще мгновение, и он встанет во весь рост, чтобы покарать тех самых колдуний, что наслали на него порчу.
Но делать этого не пришлось, потому что секретарь напомнил о необходимости перевязки.
— Ваше Величество, могу я помочь?
— Нет-нет! Нет, вам не стоит смотреть на это. Я расскажу вам о турнире и несчастье на нем позже.
Он действительно рассказал. Генрих очень любил подолгу рассказывать о своей жизни леди Латимер, она была хорошей слушательницей, не прикладывавшей поминутно платочек к носу, не избегавшей его долгого взгляда, не перечившей. Глупа? Нет, умна. А слушала и терпела просто потому, что добра.
Генрих рассказал, как упала его лошадь (не хотелось вспоминать, что его просто сбил более сильный противник, а леди Латимер уточнять не стала), подмяв под себя и всадника. Падение его самого в полном рыцарском облачении и сверху лошади в доспехах было ужасным. Сам король больше двух часов был без сознания, не мог ни говорить, ни даже стонать.
У Анны Болейн от испуга случился выкидыш. Ребенок был мужского пола… Так из-за падения Генрих потерял не только здоровье, но и возможного наследника.
Никто не верил, что он вообще выживет, однако сильный организм Генриха справился. Правда, не со всем. Головные боли стали временами невыносимыми, а язвы словно только и ждали возможности атаковать его организм снова и снова. Постепенно ноги превратились в одну гниющую массу. Иногда врачам удавалось добиться затягивания ран, но тогда самому королю становилось еще хуже, приходилось пускать кровь.
Пиявки… пиявки… пиявки… Эти черные червяки впивались в его тело и оставляли многочисленные кровоточащие отверстия в коже, через которые из его тела вытекала темная, почти черная кровь. Но вместе с кровью словно утекали и силы.
