Я сажусь в машину, опять выруливаю на автостраду I-65 и направляюсь на север. В одной руке сжимаю руль, другой набираю на телефоне номер. Потом кладу его на пассажирское сидение и включаю громкую связь. Каждый гудок в салоне раздается громко и отчетливо. Это напоминает мне звонки на День матери, когда я считала гудки в надежде, что мне никто не ответит. Но вот слышится ответ:
– Куинси? – говорит моя мать, явно пораженная, что я позвонила. – Что-то случилось?
– Да, – отвечаю я, – почему ты не сказала, что Лайза Милнер выходила с тобой на связь?
Мать некоторое время молчит. Достаточно долго, чтобы мне показалось, что она нажала на кнопку отбоя. Какое-то время я слышу лишь доносящийся снаружи свист рассекаемого воздуха. Но потом она все же отвечает. Вялым, равнодушным тоном, лишенным любых интонаций – акустический эквивалент растаявшего ванильного мороженого.
– Странный вопрос, Куинси.
Я издаю злобное шипение.
– Мам, я видела письмо. Ты дала ей номер своего телефона. Она тебе звонила?
Еще одна пауза. Слышен лишь треск статических разрядов.
– Я знала, что ты будешь сердиться, если узнаешь.
– Когда ты с ней говорила? – спрашиваю я.
– Ах, да не знаю я.
– Знаешь, мама, знаешь. Давай, говори.
Опять пауза. Опять разряды.
– Около двух недель назад.
– Лайза сказала, с чего это она снова мной заинтересовалась?
– Она сказала, что беспокоится.
От ее слов по всему моему телу проносится озноб.
«Куинси, нам нужно поговорить. Это очень важно. Пожалуйста, пожалуйста, ответь мне».
– Беспокоилась
– Она не сказала, Куинси.
– Тогда о чем вы говорили?
– Лайза расспрашивала меня о твоей жизни. Я рассказала, что у тебя все хорошо. Упомянула о твоем сайте, о прекрасной квартире, о Джеффе.
– Что еще?
– Еще она спросила… – мама, останавливается, несколько секунд думает и продолжает, – …еще она спросила, не вернулись ли к тебе воспоминания. О том, что случилось той ночью.
По телу прокатывается еще одна волна дрожи. Я включаю в машине обогреватель, надеясь, что тепло поможет от нее избавиться.
– Зачем ей это было надо?
– Не знаю, – отвечает мама.
– И что ты ей ответила?
– Правду. Что ты ничего не вспомнила.
Только вот это уже не правда. Кое-что я все-таки вспомнила. Будто бросила в прошлое взгляд через замочную скважину.
Я делаю глубокий вдох, наполняя легкие пыльным горячим воздухом из обогревателя. Теплее мне не стало. У меня только саднит пересохшее горло.
Когда я начинаю говорить, мой голос больше похож на скрежет.
– Лайза говорила, почему хочет это знать?
– Она сказала, что в последнее время много о тебе думала. Хотела узнать, как ты.
– Тогда почему не позвонила мне?
Вместо этого Лайза связалась с Коулом, Фримонтом, Купом и моей матерью. С кем угодно, только не со мной. А когда все же решила обратиться ко мне, было уже поздно.
– Не знаю, Куинси, – отвечает мать, – думаю, просто не хотела тебя беспокоить. Если, конечно…
Еще одна пауза. Довольно продолжительная. Настолько, что я даже начинаю ощущать разделяющее нас с мамой расстояние. Все эти поля, города и поселки, лежащие между этой автострадой в Индиане и ее нарочито белоснежным домом в округе Бакс.
– Мам? – спрашиваю я. – Если что?
– Лайза могла подумать, что ты не скажешь ей правду.
– Она тебе так и сказала?
– Нет, – отвечает мама, – ничего такого она не говорила. Но у меня возникло чувство, хотя я могу и ошибаться, что она что-то подозревает. Или знает.
– О чем?
Мама отвечает совсем тихо:
– О событиях той ночи.
Я дергаюсь на водительском месте. Мне вдруг стало невыносимо жарко. По лбу на брови катятся крупные капли пота. Я вытираю их и выключаю обогреватель.
– Почему тебе так показалось?
– Она не раз подчеркивала, как тебе повезло. Как быстро ты оправилась. И какими легкими, пусть даже и относительно, оказались твои раны. Особенно по сравнению с ранами остальных.
За десять лет это самая длинная ее тирада о том, что случилось в «Сосновом коттедже». Три паршивых предложения. Не будь ситуация столь зловещей, я посчитала бы их чем-то вроде патологического прорыва.
– Мама, – продолжаю я, – Лайза не намекала, что я была каким-то образом причастна к тому, что произошло в «Сосновом коттедже»?
– Ни на что она не намекала…
– Тогда почему ты решила, что что-то подозревала?
– Не знаю, Куинси.
Зато я знаю. Все потому, что мама и сама что-то такое подозревает. Она, конечно, не думает, что я убила ребят, но, подобно Коулу с Фримонтом, тоже удивляется, как мне удалось остаться в живых, в то время как все остальные умерли. И глубоко в душе полагает, что я что-то недоговариваю.
Мне вспоминается, как она смотрела на меня, когда я много лет назад разгромила кухню. От боли у нее потемнели глаза. В зрачках плескался невыразимый страх. О Господи, как же мне хотелось навсегда забыть этот взгляд – точно так же, как я забыла тот час в «Сосновом коттедже». Навсегда стереть из памяти. Закрасить такой черной краской, чтобы никогда его больше не видеть.
– Почему ты мне об этом ничего не сказала?
– Я
