Испанцы равным образом не понимали того, что инка ничего не боялся так сильно, как уничтожения своего физического тела — посредством ли сожжения или какого-то иного физического процесса, которое разрушит тело. Инки верили, что доступ в высший мир может быть гарантирован только в том случае, если после смерти тело останется нетронутым, — инкские императоры даже мумифицировали свои тела, и последующие поколения с большим вниманием относились к поддержанию этих тел в должной сохранности. Сожжение у столба являло собой, таким образом, двойную угрозу: помимо того что последние моменты жизни осужденного должны были быть очень болезненными, он также лишался возможности приятного времяпрепровождения в загробной жизни.[33]
Однако в данный момент Атауальпа больше беспокоился не о себе, а о двух своих маленьких сыновьях. Он оставил их в Кито примерно год назад, когда начал свой путь на юг, с тем чтобы отобрать трон у своего брата и, таким образом, объединить империю. Брат Вальверде, которому его религия воспрещала жениться, нетерпеливо уговаривал Атауальпу забыть своих жен и детей и сконцентрироваться на принятии христианского Бога. Монах настаивал на том, что на кону была душа императора, хотя трудно сказать, насколько точно переводчик пытался донести идею монаха и вообще насколько он понимал смысл христианской религии. Монах, однако, продолжал настаивать на том, что Атауальпа навеки погибнет в огненных муках, если он не отвергнет своих собственных богов и не начнет чтить христианского.
Но Атауальпа, одетый в богатую тунику и мантию, продолжал просить за своих маленьких детей. Он даже попросил Франсиско Писарро взять на себя ответственность за них.
«Атауальпа сказал, что он доверяет своих детей губернатору… [но] монах посоветовал ему забыть о своих женах и детях и умереть, как подобает христианину, — и если он хочет стать христианином, то он [должен] принять святую крещеную воду. Но Атауальпа горько плакал и продолжал настаивать на том, чтобы о его детях позаботились, показывая рукой их малый рост и ясно давая понять жестами, какие они маленькие и что он оставляет их [беззащитными] в Кито. [Однако] монах продолжал понуждать его обратиться в христианство и забыть своих детей, [говоря ему], что губернатор [Писарро) присмотрит за ними и что он будет обращаться с ними, как со своими собственными».
Наконец, приняв обещания монаха, Атауальпа в итоге согласился обратиться в христианство — трудно сказать, было ли это сделано ради того, чтобы спасти своих детей, спасти ли себя от мученического конца в огне или для того, чтобы гарантировать себе доступ в инкский загробный мир. Монах Вальверде — тот самый человек, который восемь месяцев назад велел Атауальпе повиноваться христианскому Богу испанцев либо же предстать перед лицом испанского гнева — быстро окрестил императора водой.
Небо начало алеть в лучах заходящего солнца, а в это время несколько испанцев затягивали на шее Атауальпы гарроту — род железного ошейника с рукояткой, позволявшей в случае необходимости затягивать петлю, чтобы кровь переставала поступать через сонные артерии в мозг. Пока монах читал последние строчки молитвы: «Если я пойду и долиною смертной тени», — в это время один испанец начал крутить рукоятку, веревка медленно затянулась вокруг шеи Атауальпы, — «не убоюсь зла, потому что Ты со мною», — в это время глаза Атауальпы начали выпучиваться, а на лбу у него вздулась одинокая вена, осветившаяся заходящими лучами солнца. Нотариус Педро Санчо де ла Ос писал:
