Я попросил генерала Григорьева передать градоначальнику, что хотел бы его видеть и чтобы он сообщил мне, в котором часу может меня принять.
Как только полицмейстер уехал, меня позвали к телефону; звонила М.Г.
– Что вы сделали с Григорием Ефимовичем? – спросила она.
– С Григорием Ефимовичем? Что за странный вопрос?
– Как? Он у вас вчера не был?.. – уже с испугом проговорила М.Г. – Так где же он? Ради Бога, приезжайте скорее, я в ужасном состоянии…
Предстоящая беседа с М.Г. была для меня невыразимо тяжелой: что я ей скажу, ей, которая относилась ко мне с такой неподдельной дружбой, с таким доверием и не сомневалась ни в одном мною сказанном слове?
Как я ей посмотрю в глаза, когда она спросит у меня: «Что вы сделали с Григорием Ефимовичем?»
Но ехать к ней было нужно, и через полчаса я входил в гостиную семьи Г.
В доме чувствовался переполох; лица у всех были взволнованные и заплаканные, а М.Г. была просто неузнаваема. Она кинулась ко мне навстречу и голосом, полным невыразимой тревоги, проговорила:
– Скажите мне, ради Бога, скажите, где Григорий Ефимович? Что вы с ним сделали? Говорят, что он убит у вас, и именно вас называют его убийцей.
Я постарался ее успокоить и рассказал подробно уже сложившуюся в моей голове историю.
– Ах, как все это ужасно! А императрица и Аня уверены, что он убит этой ночью и что это сделано у вас и вами.
– Позвоните сейчас в Царское и попросите императрицу принять меня – я ей все объясню. Сделайте это поскорее, – настаивал я.
М.Г., согласно моему желанию, позвонила по телефону в Царское, откуда ей ответили, что императрица меня ждет.
Я уже собирался уходить, чтобы ехать к государыне, но в это время подошла ко мне М.Г., на лице которой, помимо тревоги, вызванной исчезновением Распутина, мелькало теперь новое мучительное беспокойство.
– Не ездите в Царское, не ездите, – обратилась она ко мне умоляющим голосом. – Я уверена, что с вами что-нибудь случится. Они вам не поверят, что вы непричастны. Там все в ужасном состоянии… На меня очень рассержены, говорят, что я предательница. И зачем только я вас послушала – не надо было мне туда звонить, это ужасная ошибка! Ах, что я сделала!
Во всем обращении со мной М.Г., в ее волнении за меня чувствовалась такая глубокая дружеская привязанность, что мне стоило огромных усилий тут же не сознаться ей во всем. Как мучительно было в эту минуту обманывать ее, такую добрую и доверчивую.
Она близко подошла ко мне и, робко взглянув на меня добрыми и чистыми глазами, перекрестила.
– Храни вас Господь. Я буду молиться за вас, – тихо проговорила она.
Я уже собирался уходить, как вдруг раздался звонок: это был телефон из Царского Села от Вырубовой. Она сообщила, что императрица заболела, не может меня принять и просит письменно изложить ей все, что мне известно относительно исчезновения Распутина.
– Слава Богу, я так рада, что вы туда не поедете! – воскликнула М.Г.
Простившись, я вышел на улицу и, пройдя несколько шагов, встретил одного моего товарища по корпусу. Увидя меня, он подбежал взволнованный:
– Феликс, ты знаешь новость? Распутин убит!
– Не может быть! А кто его убил?
– Говорят, у цыган, но кто – пока еще не установлено.
– Слава Богу, если только это правда… – сказал я.
Он поехал дальше, очень довольный, что первый сообщил мне сенсационную новость, а я отправился обратно во дворец за ответом от градоначальника.
Ответ этот уже был получен: генерал Балк меня ждал.
Когда я приехал к нему, то заметил в градоначальстве большую суету. Генерал сидел в кабинете за письменным столом. Вид у него был озабоченный.
Я сказал ему, что приехал специально для выяснения недоразумения, вызванного словами Пуришкевича. Недоразумение это я желал выяснить возможно скорее, потому что в тот же день вечером я собирался ехать в отпуск в Крым, где меня ожидала моя семья, и мне бы не хотелось, чтобы меня задержали в Петербурге допросами и всякими формальностями.
Градоначальник ответил, что мои показания, данные генералу Григорьеву, вполне удовлетворительны и затруднений с моим отъездом никаких не предвидится, но он должен меня предупредить, что получил приказание от императрицы Александры Федоровны произвести обыск в нашем доме на Мойке ввиду подозрительных ночных выстрелов и толков о моей причастности к исчезновению Распутина.
– Моя жена – племянница государя, – сказал я, – лица же императорской фамилии и их жилища – неприкосновенны, и всякие меры против них могут быть приняты только по приказанию самого государя императора.
Градоначальник должен был со мной согласиться и тут же по телефону отдал распоряжение об отмене обыска.
Точно тяжелое бремя скатилось с моих плеч. Я боялся, что ночью при уборке комнат мы многого могли не заметить, поэтому во что бы то ни стало не надо было допускать обыска до тех пор, пока вторичным осмотром и самой тщательной чисткой не будут уничтожены все следы случившегося.
Довольный, что мне удалось устранить обыск, я простился с генералом Балком и возвратился на Мойку.
