Последние дни. Том 2 полностью

– Мы собрали их этим утром у подножья – извините, у талии – одного из ее страдающих деревьев. Коалы их едят, так что, вероятно, они не ядовитые, – сказала она. – Думаю, из части мы сделаем настойку в вине, а часть перемолем, добавим в муку и испечем хлеб.

В долинах Салинас, и Санта-Клара, и Ливермор, на нефритово-зеленых склонах, простирающихся от шоссе до тех мест, где горы Санта-Крус на западе и хребет Диабло на востоке встречались с серым небом, стояли ряды недавно обезглавленных виноградных лоз, похожих на скрюченные распятия, словно замученный бог висел под холодным дождем в своей бесчисленно повторяемой жертве.

В конце января в винодельческих погребах вино снимают с дрожжевого осадка, переливают для тихого брожения и осветляют яичным белком. В погребах «Пейс» на горе Сан-Бруно содержимое бочек в этом году было очень мутным, для его осветления требовались бентонитовая глина и яичный белок, и «goût de terroir»[24] был особенно выражен. Снаружи, на склонах, трактора волочили бороны и культиваторы по старым стандартным восьмифутовым проходам между рядами; в этом сезоне лезвия и диски вскоре бесполезно затупились в каменистой почве, и их пришлось менять после примерно половины их расчетной продолжительности жизни.

Сид Кокрен долгими днями следил за промыванием опустевших бочек кальцинированной содой и горячей водой, чтобы в них можно было вновь залить вино, а вечерами торчал в лаборатории, охлаждая одни образцы молодого вина для проверки стойкости винной кислоты и нагревая другие, чтобы выявить любое возможное белковое помутнение. После двенадцати дней отсутствия, которые бухгалтер, из сочувствия к понесенной утрате, зачел ему как отпуск, Кокрен работал всю неделю без выходных, прежде всего, чтобы отдохнуть от своих пятерых гостей, но, конечно, и в стремлении наверстать упущенное в непрекращающихся винодельческих работах и получить хоть немного заслуженных сверхурочных.

«Шесть или семь постояльцев, – думал он, когда в субботу въехал на дорожку к своему дому и выключил мотор. – Это по меньшей мере. Но в данный момент, по-видимому, всего пять».

Мавранос припарковал свою машину в самом конце дорожки. Пара вновь купленных чехлов, свешивавшихся до самой земли, скрывала алую окраску машины, но не могла спрятать угловатых очертаний.

Кокрен вылез из машины и направился к дому, выстроенному в 1960-х годах в стиле классического ранчо, по лужайке, а не по дорожке из каменных плиток, поскольку Кути изрисовал их мелом защищающими от наблюдения узорами, которые он, по-видимому, узнал от Томаса Алвы Эдисона два года назад; на крыльце Кокрен отмахнулся от музыкальной подвески, сооруженной Анжеликой из куриных костей и старых радиодеталей, переступил через пятна свиного сала и соли, которые Мамаша Плезант тщательно размазала по бетону, затем проигнорировал медную накладку замочной скважины и, присев на корточки, всунул ключ в замаскированный замок, установленный Мавраносом в самом низу двери.

Прямо с порога ему в ноздри ударил сложный запах, состоявший из антикоррозийной смазки «WD-40» и тушеной говядины с луком; в гостиной стереосистема играла «Все кончено, грустная детка» Боба Дилана из альбома «Подземный блюз скучающего по дому»[25]. Музыка безошибочно указывала на присутствие в доме Мавраноса, и, судя по тому, что у двери стояли туфли «Феррагамо» с самодельными подошвами из коры, Мамаша Плезант в настоящее время не занимала тело Пламтри.

– Коди! – позвал он, стягивая сырую от дождя ветровку.

– Она возится с «Торино», – отозвался из кухни голос Пита Салливана. – Как поживает винишко? – Он сидел за кухонным столом и ковырял отверткой в полуразобранной карманной рации.