Официантка в обтягивающих полиестровых брюках сосредоточенно прикалывала полоски бумаги с названиями блюд. Красные кнопки у нее во рту казались выступившими на губах каплями крови. Ида попросила вареники и свекольник и теперь, в ожидании заказа, оглядывалась по сторонам. Небольшое помещение, полностью обшитое белыми пластиковыми панелями. На полу холодная серая плитка. Стойка и вся мебель – из белой пластмассы: садовые стулья и столики с отверстием для зонтика, вешалка у дверей, подставки для искусственных цветов, горшки. Все остальное красное – солонки и сахарницы, салфетницы, отороченные белым кружевом нейлоновые занавески. Повсюду мучительный контраст белого и красного, который у Иды всегда ассоциировался с больницей, кровотечением или неожиданно пришедшей менструацией, этим неприятным сюрпризом – кроваво-красное пятно на простыне.
За столиком под телевизором на металлическом кронштейне, в котором почти беззвучно мелькали картинки MTV, сидели мужчина и женщина – отстранившись друг от друга, полулежа на шатких садовых сиденьях; усталые, они словно переводили дух во время долгого путешествия. Женщина сказала:
– Ну не надо так…
А он ответил:
– Как? Я просто говорю.
– Успокойся.
– Это ты успокойся.
– Если ты хочешь, чтобы было хорошо, и будет хорошо. А не захочешь, так и не будет.
– Я только хочу знать.
– Я тебе говорила.
– Перестань. Что ты мне говорила?
– Я все тебе сказала.
– Ты, наверное, шутишь.
– Это ты шутишь.
– Я не шучу. Ты мне ничего не сказала.
– Знаешь что?! Ничего тебе не сказала? Ну ты и…
– Плевать я хотел.
– Пойми наконец, я тебе все сказала.
В этот момент Иде принесли еду: шесть вареников, политых жиром со шкварками, на одноразовой тарелке. Рядом на белой салфетке официантка положила пластиковые приборы. С другой стороны поставила борщ в одноразовой, размякшей от тепла кружке. Борщ из пакетика, а вареники небось готовые – такие разогревают на поддоне в микроволновке. Ида откусила кусочек – безвкусный, просто теплый и все. Та пара теперь стояла на улице, курила, шевеля губами. Женщина ковыряла носком сапога гравий, которым был посыпан подъезд к закусочной, потом подняла капюшон пуховой куртки.
Сделалось темно, внезапно, неожиданно, как обычно бывает в канун весны. Пошел снег. Ида расплатилась и села в чужую машину, собираясь навестить свой прежний дом. Так что это был последний разговор, услышанный перед аварией и ее появлением здесь. Он записался на пленку, на этот магнитофон, собранный из клеток, прошитых красными нитками. Потом слова Ольги: «Уже? Ты же только что вышел».
На дворе серо, никаких фиолетовых фонарей. Ида разглаживает выцветшее покрывало и собирает свои вещи – ключи от чужой машины, перчатки и пальто, а больше ничего и не было. Ей хочется оставить комнату такой, как будто она никогда сюда не приходила, стереть все следы. Потом тихонько спускается вниз. Снова сыплет снег, так же, как когда она шла сюда; отпечатки ее ног наверняка моментально исчезнут. Ида пересекает железнодорожные пути и выходит на пустынное шоссе. Небо белое, и земля тоже, но ей все равно, пусть даже они бы поменялись местами. Шоссе убегает вперед и постепенно скрывается под снегом. Шагать неудобно, снег липнет к сапогам, мокрый и тяжелый. Серый свет застывает, густеет. Хлопья падают все медленнее, потом уже лишь легонько трепещут в воздухе. Наконец замирают. Мир останавливается.
Ида устала. Охотнее всего она легла бы у дороги, на бок, подложив ладонь под щеку, примостилась бы в куче мокрого снега, словно тот пес, мимо которого недавно проехала. Позволила бы прикрыть себя свежим белым одеялом. Но ей надо туда, на свое место.
Она легко находит машину – присыпанная снегом, та карабкается на дерево; открытый капот – большой металлический рот, призывающий Иду. Ей удается протиснуться внутрь, на переднее сиденье. Она не забывает пристегнуть ремни и включить фары, которые выстреливают в небо, но ничего там не обнаруживают. Ида опускает голову на руль, прижимается к нему лицом и облегченно закрывает глаза.
Два дня ушло на то, чтобы передвинуть кровать на веранду. Сначала я волокла ее через всю комнату, и труднее всего было развернуть тяжеленную махину, словно детскую коляску. На следующий день удалось переправить ее через порог, сперва передние ноги, потом задние. Это, наверное, выглядело забавно, да, я посмеивалась украдкой, потому что мне почудилось, будто я выпихиваю в дверь большое и неуклюжее железное животное, к тому же навьюченное поклажей. Наконец я справилась – вытащила кровать на самую середину веранды, она и сейчас там.
