— Этот славный клинок, — поднял он его над головой, — принадлежал моему отцу, Роберту Сильному. Он не знал позора поражений и зовется «Санктиль», потому что в рукоять его вложены частицы мощей из святой земли.
Дал поцеловать его Райнеру, потом Симону. Приказал епископу:
— Повторяй за мной, твоя святость: «Город Самур и все, что в нем и вокруг его стен, передаю во владение этим благородным братьям и клянусь в том на святом Евангелии…» — Безбожник! — завопил епископ. — Это грабеж!
— Делай! — Эд занес Санктиль над епископской митрой.
Когда обряд кончился, Эд напутствовал близнецов:
— Будьте суровыми и справедливыми. У Самура высокие стены, пусть не прячутся за ними низкие души. Вавассоров здешних тоните прочь, они трусы — бросили на произвол судьбы своего сюзерена. Их наделы раздайте тем, кто сегодня шел с нами на битву. В первую очередь этому… из Турони. — Эд указал подбородком на Винифрида, который вновь очутился в первом ряду.
Лучник покраснел еще гуще, чем епископская мантия.
— Не нужны мне… не нужны твои подачки. Я ведь тебя узнал, это ты разбойничал в нашем краю… На тебе кровь невинных!
Все со страхом ждали, что станет делать Эд.
И тут с площади раздался женский пронзительный крик. И был он таким безнадежным и так разорвал болезненную тишину храма, что все содрогнулись. А крик повторился, сопровождаемый плачем.
Эд вышел на паперть, за ним его ближние. На площади аббат Кочерыжка, успевший и выпить и нарядиться в соломенную шляпу с перышком, тянул за волосы какую-то совсем юную женщину. Следом шли знатного вида старухи и плакали, простирая ладони.
— Ты обещал, — крикнул аббат, — первую пленницу мне в жены!
Уверенный в своей правоте, он отпустил косу бедняжки. С головы ее упала шаль. Эд и воины, безмолвные от удивления, смотрели на ангельское лицо в волнах каштановых волос.
— О творец! — вздохнула Заячья Губа, оказавшаяся тут же. — Так вот на кого ты потратил весь запас красоты, лишив ее доли нас, своих уродов!
И Азарике была понятна эта ее женская зависть.
Красавица, видя себя предметом всеобщего внимания, упала на руки сопровождающих ее женщин. Те объяснили Эду, что она не простая смертная, а единственная дочь герцога Трисского и зовут ее Аола. Она прибыла в Самур на богомолье, и здесь застала ее война.
Эд усмехнулся:
— Этот кусочек не по твоим гнилым зубам, Кочерыжка.
— Но ты обещал! — завопил тот.
Тут выступила, раскланиваясь, Заячья Губа. Франки так же прилежно рассматривали ее безобразие, как красоту Аолы.
— О! — узнал ее Эд. — Красавица! Ну, ты со своими уродами сегодня тоже героиня.
Заячья Губа, восхищенно прижав ручки ко впалой груди, взирала на него, как на языческого идола.
— А какой награды требуешь ты? — улыбнулся ей Эд.
Заячья Губа хохотнула и указала на раздосадованного аббата." — Свидетельствую! — заявила она. — На этом самом месте я стала самой первой пленницей этого благороднейшего господина и требую себя ему в награду!
Веселые школяры подхватили ее вместе с Кочерыжкой, который изрыгал проклятия, и потащили пировать в ближайшую таверну.
А дочь герцога Трисского все еще лежала на руках у хлопочущих женщин. Эд подошел ближе. Ее стреловидные ресницы дрогнули, и неправдоподобные глаза встретились с испытующим взглядом Эда.
Эд проснулся оттого, что в его вестибюле часовые ругались с кем-то, кто непременно желал войти. Эд повернулся, и добротная епископская кровать заныла от его тяжести.
— Эй, кто там! Пусть войдут.
Это был Винифрид, раскрасневшийся от спора. Эд погрозил ему:
— Императорский лучник, ты становишься наглым!
Винифрид приблизился, несмотря на угрозу.
— Сеньор… Сверху опять плывут дракары. Увозят поселян…
— К черту! — Эд взбил свои подушки. — К черту поселян! Да и к тому же я ведь разбойник. Убирайся, покуда цел!
Колыхнулся полог, и в опочивальню вошел Роберт, с ним Азарика и тутор. Роберт, волнуясь, стал тоже говорить о дракарах.
— Наивный ты, — прервал его Эд, — у нас нет даже лодки. Норманна не так уж трудно разбить на суше, но на воде он бог!
Роберт сообщил, что в заводи остались челны, брошенные Сигурдом, так как, освободив гребцов, он не смог набрать команды.
— Ты же сам был рабом! — вторил ему Винифрид.
Эд на него и бровью не повел. Он молча приподнимался с ложа, восхищенно глядел в лицо брату.
А тот кусал себе губы, голос срывался от волнения.
— Ты не можешь мне запретить. Я сам пойду. И со мной все, кто был в плену!
Эд расхохотался, кладя руку на его плечо:
— Вот настоящий Робертин! Ладно, прикажите трубить сбор.
Азарика, которая уже вновь нарядилась в свою панцирную стеганку, на Байоне подскакала к самым челнам. Но как она ни старалась, Эд не обращал на нее внимания, занятый снаряжением в бой. Тогда она отдала гнедого коноводу и в последний миг вспрыгнула в лодку, где были Эд и Роберт.
Челны Эда вынеслись, подгоняемые ударами весел. На перламутровой глади реки растянулись под полосатыми парусами тяжело груженные дракары норманнов.
