Ставит чайник кипятиться, находит в шкафу коробку с травами. Присаживается к столу и слушает воющий за окнами ветер. От растресканных темных рам тянет сквозняком, мороз за ночь расписал стекла узорами инея.
Настя гладит клеенку рукой и лезет в карман за телефоном.
Неважно, кто дежурит сегодня, она услышит знакомый голос и сквозь равнодушные гудки. Только он говорит с ней, вкрадчивый шепот прямо в голове, тот самый реаниматолог с блестящей лысиной и большим сердцем. А она даже не знает, как его зовут.
— Реанимация.
На самом деле гудки, но так легко представить, что и вправду реанимация.
— Здравствуйте. Это Настя Егорова.
— Здравствуй, Настя.
— Я… Расскажите, что было с дедушкой.
— Что?
Пауза.
— Скажите, что с ним произошло. Пожалуйста.
— Созрела?
— Да.
— Твой дедушка, Настя Егорова, умер три… уже почти четыре недели назад. Соболезную. Но ты, думаю, давно об этом догадалась?
Она молчит. Перед ней на столе лежат большие желтые подсолнухи — искусственные, конечно, откуда живым подсолнухам зимой взяться. Настя сначала хотела купить гвоздики и отвезти их на кладбище, к заснеженной могиле с черным крестом и золотистой табличкой. Мама скинула эту фотографию сразу после похорон, но Настя посмотрела на нее только этим утром.
Живые цветы она все же брать не стала, ей показалось грубостью оставлять их на морозе. Но до кладбища Настя так и не добралась, приехала к деду в квартиру. Открыла дверь своим ключом.
Все по-прежнему. Только дедушки больше нет.
— Семяшкин Валерий Николаевич умер в десять минут первого пополуночи. У него остановилось сердце… Твой дед был сильным человеком, Настя Егорова. Он боролся до последнего. Но даже это не всегда помогает.
Она знает. Мама сбросила это сообщение с результатами вскрытия, надеясь, что хотя бы после него Настя ответит на ее бесконечные звонки. Это было еще до похорон, когда дедушка лежал в морге… Настя не хотела верить, не хочет и сейчас.
Но она почти готова принять эту правду.
Теперь телефон можно отложить — для воображения не нужны лишние вещи. Она и вправду звонила в самом начале, разговаривала с тем самым реаниматологом, чьего имени не знает, а он единственный рассказывал Насте, что происходит с ее дедом. После дедовой смерти она боялась звонить в больницу — они играться не будут, скажут, как на духу, но она не готова была, не хотела, просто физические не могла…
Она слушала несуществующий голос в телефонной трубке и знала, что можно верить в чудо. Чуть-чуть, еще день или два. Не знать, умер дедушка или нет. Он ведь долго боролся, долго лежал среди таких же угасающих стариков, и у Насти все это время оставалось одно лишь спасение — вот этот вот голос, который не оставил их одинокими в беде.
— Почему? — спросила она у воздуха, и, если бы тот мог, то он бы обязательно ответил:
— Потому что всем нужно время, Настя Егорова. И у всех оно разное.
— Значит, сердце… Я поняла. Спасибо вам. Но все же, как вас зовут, а?..
Тишина. Настя не знает этого, и поэтому некому ей ответить.
Она выключает чайник, гладит пальцами искусственные подсолнухи.
Лекарств на дедовой тумбочке больше нет — мама раздала их по соседям и родственникам. Прибрала бумаги, задвинула вырванный из стенки ящик. Кажется, будто дедушка вышел ненадолго из комнаты, вот-вот вернется, обнимет Настю и прижмет ее глупую голову к груди.
У завешанного тряпицей зеркала стоит дедушкина фотография — он улыбается во все зубы. То самое фото, с семейного праздника. И черная ленточка сбоку. Лампадка со свечой из церкви, распечатанные на принтере молитвы.
Настя зажигает лампадку, присаживается напротив. Улыбается деду через силу:
— Пришла вот… Мама звонит, а я не беру трубку. Живу там, где ты все еще живой. Странно, да? С ума схожу, наверное.
Она сдирает ногтями облезающий со стола лак. Молчит.
— Ты мне приснился, представляешь. Мама выбивает ковер на балконе, а ты лежишь на кровати и смотришь на меня. Я говорю, что ты зря боялся больниц, вот мы тебя и забрали. А сама думаю, как забрали, ты ведь в реанимации, интубирован, на ИВЛ… Ты на меня смотришь и улыбаешься. Ничего не говоришь. Но улыбаешься. Значит, тебе там хорошо.
За окном завывает ветер. Настя приносит подсолнухи к лампадке.
— Мама приходила. В дверь стучала, говорила, что я жалеть буду. Они, видимо, хоронить тебя ехали. А я не пошла. Я в ванной закрылась и воду включила, чтобы не слышать, как они в дверь лупят. Потом ушли. Мама написала даже, что надо нельзя так, иначе жалеть… Говорила я уже, да? Говорила.
Хмыкает.
— Из окон тянет, представляешь?.. Теперь мама новые поставит, пластиковые. Которые ты не хотел.
Снова молчит, подбирая слова. Дед насмешливо глядит с фотографии.
— Знаешь, и правда жалею. Но я не хотела, чтобы ты у меня в голове оставался таким, синюшным и в гробу. Хочу запомнить тебя настоящего. Но все равно виню себя, что не попрощалась… Ладно, дед. Поеду я. Ты прости меня, пожалуйста. Скверная я внучка, многое тебе не сказала, многое не сделала. Не держи обиду. Царствие тебе небесное, дедушка.
