– Мы можем воспользоваться для наших целей связями этой блудницы и ее ненавистью к здешним придворным.
– И я думаю о том же, – отвечал Юлий. – Если бы нам удалось раздразнить этого рыжего кота, как Эмилия называет камергера, против Арбогаста, то половина дела была бы сделана. Ближе всех стоящий к Валентиниану, посвященный во все его замыслы и тайны, камергер лучше меня нашел бы дорогу к его надменности и подозрительности. Надо непременно отправиться к Эмилии.
На заезжем дворе под вывеской «Красный Олень», где остановились Юлий с Галерием, их ожидал римский курьер. Посланный Флавиана, увидев сенаторов, поспешно отдал им пергамент, перевязанный золотым шнурком.
Юлий развернул письмо Флавиана, прочитал его и снова начал пробегать глазами строки, как будто хотел убедиться, что глаза не обманывают его. Лицо его было спокойно. Только брови его незаметно сдвинулись. Флавиан извещал о похищении Фаусты.
– Префект послал погоню за похитителями? – спросил он курьера.
– Сыщики префекта нашли их следы на Аврелийской дороге, но потеряли их за Генуей, – отвечал курьер.
– За Генуей? – повторил в раздумье Юлий. – А Винфрид Фабриций в Риме? – спросил он после некоторого молчания.
– Воеводу я видел неделю назад на Марсовом поле.
– Но, может быть, Рим оставил кто-нибудь из его слуг?
– Разведчики донесли префекту, что воевода за день до похищения выслал по Аврелийской дороге несколько телег с невольниками и десять аллеманов из своей личной стражи. И его любимого слуги, старого Теодориха, давно уже не видно в городе.
– Хорошо. Отдохни сегодня, чтобы завтра ты мог вернуться в Рим. Ты отвезешь от меня письмо к префекту.
Когда он остался наедине с Галерием, то подал ему письмо Флавиана.
Галерий, прочитав, скомкал пергамент и бросил на пол.
– Я говорил и говорю постоянно, – вскричал он, – напоминаю без устали, что нужно бросить эту работу крота. Мы подкапываемся под них, а они в это время оскорбляют самые дорогие наши чувства. Если мы и дальше будем только совещаться, вместо того чтобы действовать, они скоро начнут разрушать наши храмы. Надо во что бы то ни стало вырвать Фаусту Авзонию из их святотатственных рук.
– Надо, но как? – спросил Юлий, глядя на Галерия со снисходительной улыбкой. – Гнев не покажет нам дороги к месту, где спрятана Фауста, не найдет преступника.
– Ее похитили галилеяне…
– Несомненно, но кто именно? Галилеян в государстве тысячи тысяч.
Галерий молчал, не зная, что сказать.
– Ты постоянно кричишь, а я думаю. Хочешь знать, кто похитил Фаусту?
Галерий вытаращил на него глаза.
– Ты помнишь, как Фабриций явился в атриум Beсты? Припомни-ка хорошенько, как вел себя воевода.
– Он пожирал Фаусту жадным взором. Помню, он не хотел уходить, хотя мы не были особенно любезны с ним.
– Значит, кто же похитил Фаусту?
– Фабриций!
– Вот видишь, что иногда лучше спокойно подумать, чем громко кричать. Через несколько часов я скажу тебе, что надо сделать, чтобы Фауста вернулась к своим священным обязанностям, а теперь прикажи подать обед.
Месяц уже серебрил кровли Виенны, когда сенаторы постучали в двери Эмилии. Им отворил тот самый невольник, который сторожил в Риме вход в дом актрисы.
В передней Юлий шепнул Галерию:
– Если мы застанем у Эмилии кого-нибудь из придворных, то прошу тебя следить за своим лицом и движениями. Лучше всего тебе ничего не говорить, чтобы каким-нибудь неосторожным словом не пробудить подозрительности этих лисиц.
Прислуга актрисы, должно быть, была предупреждена о посещении сенаторов, потому что глашатай, не спрашивая, тотчас же повел их через несколько комнат, освещая дорогу цветным фонариком.
– У твоей госпожи есть гости? – спросил его Юлий.
– Главный камергер священной ложницы прибыл после захода солнца, – ответил невольник, и, указав на светлое пятно, вырисовывающееся на темном фоне, тихо удалился.
Юлий приподнял шелковую занавеску и остановился на пороге маленькой комнаты. На софе лежала Эмилия, а у ее ног на коленях стоял главный камергер.
– Почему ты постоянно откладываешь до следующего дня? – говорил сановник дрожащим голосом. – Если ты еще будешь мучить меня, то я силой сломаю твое упорство.
Он хотел обнять актрису, но она увернулась с ловкостью змеи.
– Если бы божественный Валентиниан узнал о твоем греховном вожделении, то, несомненно, лишил бы тебя обязанности охранять свою священную ложницу. Ваши священники поучают, что тот нарушает закон галилейского Бога, который смотрит на женщину с вожделением.
– О правилах нашей веры ты можешь говорить с епископом, когда это тебе потребуется, со мной же говори языком Анакреонта, Катулла и Тибулла.
– Ваши священники называют этих поэтов развратителями общества.
В ответ на это великий камергер схватил Эмилию в объятия и старался ее поцеловать. Она, извиваясь, заслоняла рот рукой и поворачивала голову в сторону дверей, как бы искала помощи.
Юлий быстро опустил занавеску, но Эмилия уже заметила его.
– Привет вам, славные отцы! – крикнула она громко.
