Как только она убежала, я приступила к фирменной филлиморовской проверке, которую здесь коротко называли ППЗ (Пуговицы — застегнуты, Помада — свежая, Зубы — чистые). После этого я выпрямилась в полный рост, вдохнула как можно больше воздуха — и стала медленно-медленно его выпускать. Так… Мисс Торн знает меня с детства — с какой стати я должна нервничать? Кроме того, теперь мне известно про ее нарывы и тяжелую наркотическую зависимость от мятных леденцов…
Когда Поллетт вернулась, вид у нее был прибитый.
— Сейчас принесу кофе, — сказала она, проводив меня к кабинету.
Я постучала в белую дверь и успела сосчитать до четырех, прежде чем из глубины кабинета раздался певучий голос:
— Войдите!
И я вошла.
У меня не сохранилось практически никаких воспоминаний о кабинете директора, поскольку, чтобы попасть во владения мисс Вандербильт, требовался веский повод. Мне такого повода ни разу не представилось — ни плохого, ни хорошего.
Вообще-то комната была задумана как гостиная — кремовая, «под веджвудский фаянс», с книжным стеллажом во всю стену и французскими окнами, выходящими в небольшой огородик, где студентки должны были выращивать травы, но ни в коем случае не загорать.
Теперь же весь торец комнаты занимал антикварный письменный стол, настолько огромный, что сидящую за ним мисс Торн я даже не сразу заметила. На ней был карамельно-розовый кашемировый костюм и тройная нитка жемчуга, которая покоилась на приподнятой груди, как на полке. Поседевшие волосы она уложила в виде крупных завитков — наподобие тех, что обычно сооружают на торте из взбитых сливок. Компьютером здесь и не пахло: на столе стоял серебряный телефонный аппарат, три ролодекса[16] в стиле ар-деко и чаша лиможского фарфора с горкой мятных леденцов.
Мисс Торн подняла глаза и бросила на меня гостеприимный взгляд, в котором были прекрасно сбалансированы радость и удивление. Но когда я подошла к столу с вежливо протянутой для приветствия рукой, она не поднялась мне навстречу, а лишь размашисто подписала какую-то бумагу и пристукнула подпись массивной печатью.
В ту же секунду у меня возникло чувство, будто я без приглашения явилась на официальное открытие сессии парламента, где сейчас произнесут тронную речь. В мгновение ока я растеряла всю свою уверенность: теперь я казалась себе слишком высокой, слишком нескладной и отвратительно одетой. Но больше всего я испугалась за свои туфли: каблуки были такие тонкие, а ковер такой ворсистый, что я уже видела, как спотыкаюсь и падаю под стол.
— Элизабет! — сказала мисс Торн. — Ну садись же! Я как раз заканчиваю стопку писем — подождешь еще минутку?
— Разумеется, — кивнула я, осторожно убирая непригодившуюся руку и усаживаясь на высокий стул, под действием которого мой выговор тут же приблизился к букингемскому. — Возможно, я прибыла слишком рано?
— Мм. Вроде нет. Ничего-ничего. Разве что самую чуточку.
На самом деле я пришла вовремя, как, впрочем, и всегда. Точность — вежливость королей. Это мне вдалбливали с самого детства.
Мисс Торн явно была не столь любезна, как на поминках Фрэнни. Мысленно я попыталась ее оправдать: я ведь тоже «не человек», пока не выпью утренний кофе и не разберусь с бумагами.
Пока она заканчивала подписывать документы, я убрала сумку с колен, расправила юбку и принялась незаметно оглядывать комнату на предмет случайно затесавшейся фотографии далекого 1980 года. Кабинет мисс Торн был уставлен и увешан портретами выпускниц Академии в серебряных рамках. «Дорогой мисс Вандербильт с любовью, Нинкс Гаррингтон (урожденная Фитерстоун!!!), чмоки-чмоки». Портрет, ближайший ко мне, почерк округлый. С классической «стоячей» фотки улыбается жизнерадостная брюнетка, демонстрирует малыша с цепким взглядом будущего банкира. Разумеется, фоном служат сверкающий «рейнджровер», огромный особняк и два черных лабрадора. Явно не то. Лиф с оборкой, подкладные плечи — судя по всему, середина восьмидесятых. То есть фотография более поздняя.
Стараясь не слишком очевидно крутить головой, я продолжила осмотр этой выставки всех земных благ: бальных платьев, диадем, яхт, вертолетов и иже с ними. Прекрасные зубы, безупречный макияж, мечтательный взгляд мимо фотографа… Самое смешное, что среди этого великолепия обнаружилась и моя выпускная фотография, правда, не на виду, а в самом дальнем углу.
— Ну, вот и все. — Мисс Торн щелкнула колпачком перьевой ручки и лучезарно улыбнулась. — Извини! Рада снова тебя видеть, Элизабет, — и так скоро.
— Спасибо. Приятно убедиться, что здесь все как прежде…
— Ты ведь никогда здесь не училась.
Это напоминание несколько выбило меня из седла.
— Не училась, но… — с нажимом сказала я, — мое детство прошло с преподавателями и студентками Академии.
— Да-да… — Улыбка мисс Торн стала натянутой. — Сидела на занятиях и бегала по коридорам.
Любезность? Или уже грубость? Впрочем, мисс Торн не закончила.
— А еще, помню, ты играла в студию красоты, забиралась в тренировочный автомобиль и крутила руль.
