Пробуждение от собственного крика нельзя было назвать приятным. Ивэну только и оставалось, что судорожно хватать ртом воздух. Он колебался. Мир, в который он вернулся, выглядел теперь еще более странным, пусть и отдаленно казался привычным. Находясь в полузабытии, он с криком сел на кровати и теперь, окончательно проснувшись, понял, что его крепко держала в своих объятиях девушка, обдавая шею горячим сбившимся дыханием.
Ее волосы и меховая накидка были мокрыми от последнего снега подступающей весны, а сама она дрожала, поддавшись холоду и волнению — из-под края ночной рубашки выглядывали голые щиколотки. От нее еле слышно пахло лавандой, и этот запах не оставлял Ивэну никаких сомнений — на краю его кровати, судорожно сжимая его до хруста ребер, сидела Мириам.
— Все хорошо, — тараторила она, пытаясь отдышаться. — Все хорошо. Все хорошо.
Мириам неслась в его покои быстрее ветра, но Ивэн никак не мог понять почему. Он напрягся, противясь окутавшему его чужому теплу после леденящих объятий такого реального сна. Он не помнил, чтобы его обнимала мать, в объятия девушки он никогда не попадал прежде, и для себя заметил, что ощущать кого-то рядом оказалось приятно.
— В этой кровати прежде не было девушек в ночных рубашках, — тихо обронил Ивэн.
Смех в ее обществе выступал чудесной броней от неловкости и смятения. Он надеялся, что Мириам с легкостью заглотит предложенную наживку и подарит ему один из всегда заготовленных смешков, тех, с которыми он был знаком по зловредным огонькам в ее глазах. Но она отпрянула и толкнула его в грудь совсем так, как по ту сторону сна сделал Аарон.
— Ты. Напугал меня. До смерти, — зашипела на него девушка, чеканя обиду в словах.
От выказанного ею беспокойства и сочувствия не осталось и следа. Она изменилась так резко, что Ивэн лишний раз упрекнулся себя — он знал ее, казалось, уже сотню лет, но все не мог свыкнуться с тем, как легко она вспыхивает от гнева.
На столе у кровати догорали три свечи, явно зажженные заклинанием Мириам. Ивэн подумал встать и переместиться в более мрачную часть своих покоев, но попытка подняться была довольно резкой, и он, запутавшись в собственных простынях, рухнул обратно, теряя опору и широко раскинув руки.
Мириам беззвучно и быстро соскочила с края кровати, в два прыжка оказавшись у камина, и поленья, недогоревшие с вечера, вспыхнули алым. Она была так зла, что заставила бы гореть даже сам пепел.
— Я видела твой проклятый шрам, — тихо произнесла она. — Видела еще в хижине Гудрун, пока ты был без чувств. Видела, когда обрекла себя быть привязанной к тебе. Мой огонь… тот, что я тебе подарила, знает, что ты был в беде. Я знаю, что не смогла заставить тебя вернуться. Но ты лежал здесь, совсем как твой отец, и я боялась, что ты останешься там, как и он… И тогда…
Губы девушки затряслись, и она поспешила спрятать свое лицо в ладонях.
— Самое время объясниться, мой король, — сказала Мириам отреченно, в миг вытравив из голоса любое волнение.
Ивэн наконец поднялся, на ходу придумывая с чего начать свою историю, сорвал с кровати одно из одеял и молча протянул девушке. Ее накидка, взмокшая от снега, не располагала к долгому разговору.
— Отвернись, — грубо скомандовала Мириам, и Ивэн хмыкнул — командовать у нее получалось лучше, чем скрывать свою привязанность к Моргану.
Вспомнив о припрятанном штофе пряного вина, оказавшегося у него незадолго до ночи, он решил, что самое время разделить его с девушкой.
— Я видел отца, Мириам, белую мглу и множество змей, — тихо признался он, наполняя серебряные кубки на столе.
Обернувшись на девушку через плечо, он увидел, что та, укутавшись в поданое им одеяло, устроилась у камина, подобрав под себя ноги. Лицо ее все еще было строгим и напряженым, будто она была готова спалить в безумном порыве все вокруг.
— Там я потерял корону. Она ушла на дно озера, чем отец, как мне представилось, был несказанно недоволен. А еще он сказал, что я не виноват в его смерти.
Мириам сморщила нос, принимая кубок из рук Ивэна — то, о чем он говорил, только больше запутывало ее.
— В чем здесь твоя вина? Ты был в ту пору за много миль от дворца и носил монашескую рясу, не нося с гордостью своего собственного имени.
