Когда шли вчера, то сбоку от дороги видели пшеничное поле. Вот бы колосков нарвать, да потом кулеша на всех наварить. Но у немцев собаки -- сразу учуют.
После обеда конвоиры сбросили вниз лопаты и приказали всем копать ямы -- будто спать в них потом будем. "Спать ли? А если в эти же ямы побьют и закопают", -- думали мы в страхе. Копать-то все равно пришлось, немцев решили не злить. Место для своей ямы подобрали на спуске в ложбину -- там посуше, а внизу слишком близко подходила грунтовая вода. Яму выкопали неглубокую, набросали в нее побольше травы и перенесли постель. Уснули почти голодные. Запасов еды, если даже жить впроголодь, хватит на день-два, не больше. Чем потом кормиться? О себе мама с тетей Ксенией не думали -- как-нибудь стерпят, а вот мы? Как только все поуснули, они легли рядом и стали шептаться. Но сколько ни ломали голову, кроме колосков на ум ничего не приходило.
-- Может, сбегать за колосками? -- шепнула маме тетя Ксения. -- Приглядела я одно местечко.
-- Они же с собаками! -- зашептала, волнуясь, мама.
-- Ходят и без собаки. Кустики сбоку -- можно схорониться.
-- Боюсь ребят бросить, вдруг что, а?
-- Одна схожу.
-- Может, не надо, Ксюш? Страшно-то как!
-- Петька спросит, скажи, скоро приду...
Поход тети Ксении за колосками оказался удачным. Часовой ее не заметил. Колоски рвала, лежа на спине. Усами пшеницы до крови исцарапала руки, но разве это важно? Принесла сумку колосков. Мы еще спали и ее отсутствия не заметили. Утром сварили кулеш. Ели все, даже самый младший -- Коля. На рассвете другого дня тетя Ксения вновь пошла за колосками и опять нарвала сумку. По разговорам в ложбине узнали, что кое-кто тоже нырял в пшеничное поле. Но почему немцы не замечают? Может, так надо? Небось думают: а куда русским бабам от своих стариков и детей деться? Все равно вернутся...
Настроилась сходить за колосками и мама, решила -- будь что будет. То, что приносила сестра, не так уж много, а немцы о нашей кормежке, видно, и не думали.
Все мы, кроме Коли, знали, из чего варится кулеш, и понимали, что не будет колосков -- не будет и еды. Ночью мама почти не спала. А как только забрезжил рассвет, они с тетей Ксенией потихоньку встали, оделись и молча ушли из ложбины. Люся и я проводили их глазами. За ночь выпала роса, и от их ног на травке оставался след. Мама успокаивала себя тем, что сестра уже не раз ходила и все обходилось. Бог даст, и в этот раз повезет. Ксения просто молодец, если б не она...
Остановившись и приложив палец к губам, тетя Ксения прошептала:
-- Делай, как я. Не отставай.
Пригнувшись как можно ниже, они стали осторожно подниматься вверх, приседая и прячась, где за кустиками, а где за неровностями склона ложбины. Вот и выбрались, осталось лишь перебежать дорогу и впереди, совсем рядышком, заветное поле. Тетя Ксения вдруг резко взмахнула рукой. Притихли. Бросив взгляд влево, мама увидела, как в метрах пятидесяти от них из пшеничного поля выходил немец. Они его увидели первыми. Испугавшись, бросились назад, в ложбину, но он громко крикнул: "Хальт!"1 Слова немцев: "стой", "вперед", "быстрей" знали уже не только взрослые, но и ребятишки.
-- О Боже, какая же я невезучая! -- прошептала мама. -- Помилуй и пронеси, помилуй и пронеси... -- А сама смотрела на сестру: что та скажет.
-- Бежать бесполезно, -- услышала ее голос. -- Крестись и молчи, буду выкручиваться.
Немец подходил все ближе и ближе, что-то говорил, но не понять. Остановился, стал разглядывать, кого задержал. Мама с тетей Ксенией тоже исподлобья смотрели на него: заметили, что немец в годах, лицо желтое, небритое, глаза уставшие. "Может, живот заболел, -- подумала мама, -- и из-за этого пошел в пшеницу?" Она, как и было договорено, молчала, а сестра выкручивалась, показывая немцу на пальцах, сколько у нее и ее сестры киндер2. Потом обе с мамой слезу пустили и опять жестами объясняли, что голодные детки там, внизу, ждут. Возможно, на немца произвело впечатление, что у этой хрупкой, слегка курносой молодой мамы четверо киндер: он качал головой, хмурился, кряхтел. Затем резко закинул на плечо автомат и, взмахнув рукой, подвел женщин к краю ложбины. Постоял, сказал что-то вроде того -- уходите к своим киндерам -- и пошел.
Обернувшись, погрозил рукой: мол, не ходите больше в поле, немцы бывают разные: он отпустил, а другой может и убить. Обрадованные и одновременно расстроенные, мама с тетей Ксенией спустились вниз. Придя к нам, долго молчали, думая о происшедшем и о том, что это могло обернуться для всех нас трагедией. Потом опять стали ломать голову, чем же нас кормить. К счастью, в тот день с кормежкой просто повезло. После обеда в ложбину забрело несколько брошенных кем-то коров. Пока немцы думали, что делать с животными, их успели подоить и напоить детишек молоком. Коров немцы вечером куда-то угнали.
