Тристе была мертва для всех, и Адер намеревалась доложить о ее смерти ил Торнье. Она не особо надеялась, что тот вернет ей Санлитуна, – с чего бы ему отказываться от выгодного расклада? – но ложь выигрывала ей время.
– Что бы ты ни думала, – сказала под конец Адер, – я тебе не враг.
Тристе ответила легким, горьким смешком:
– Тогда отпустите меня.
– Нет. В тебе что-то есть – что-то опасное для ил Торньи. Чтобы сразиться с ним, мне нужно понять, что это.
– Сразиться с ним… – тихо повторила Тристе.
Всего на удар сердца, на одно или два мгновения что-то раскрылось в ее глазах, и лицо смягчилось. Она показалась совсем юной. Юной, растерянной и почти открытой надеждам. А потом она моргнула, вздрогнула, и лицо разом замкнулось.
– Надеюсь, вы с ним сразитесь, – сказала она, тщательно выговаривая каждый звук.
– Я и собираюсь… – отозвалась Адер, но девушка ее перебила:
– Надеюсь, вы сразитесь с ним, а он – с вами. И я, хотя бы и за решеткой, услышу об этом.
– О чем?
Фиалковые глаза Тристе вспыхнули.
– О его смерти. И смерти Кадена. И вашей. И вашего сына. Только тогда это закончится. Вы сами знаете, но упрямо не хотите верить. Вы все, подлые интриганы, порвете друг друга в клочья, и я молюсь – а я молюсь редко, – молюсь, чтобы мне поведали, как все это было.
Серое небо потемнело до зеленого – восточный горизонт заливало водянистым светом не вставшего еще солнца. Завел монотонную песню невидимый хор лягушек на речном берегу. Рыбы поднимались к поверхности, хватали мух и исчезали, беззвучно оставляя на воде расходящиеся и тающие круги. Каден различал цветные вспышки среди ветвей и лиан – яркие птицы спускались с вершин к земле.
Часть его сознания – та часть, которой не затронуло внезапное появление Киля с недобрыми вестями, – составляла каталог живых существ, их песен и криков. Жизнь джунглей, яркая и громкая, так отличалась от жизни Костистых гор, но все равно это была жизнь. Миллионы существ, переходящих от голода к страху, от похоти к смятению, от удовольствия к боли.
– Всего этого не станет, – Длинный Кулак словно подслушал его мысли, – если убьют вместилище моей супруги.
– Тристе – не вместилище для Сьены, – не отрывая глаз от реки, ответил Каден. – Она не приглашала в свой разум богиню. И не желала ее.
– Ее приглашения и желания ничего не значат. Знакомый тебе мир хрупок, как стекло. Он разобьется со смертью девушки.
Каден обернулся, всмотрелся в жреца. Они – Длинный Кулак, Киль и сам Каден – сидели на большом камне у реки. Местные племена называли камень Скалой Рассвета, потому что с него, глядя на восток вдоль речного русла, раньше всего можно было видеть встающее солнце. Каден, будь его воля, уж возвращался бы к кента, но жреческие обязанности Длинного Кулака требовали от того выйти затемно к реке и с восходом пролить на камень и в речную струю кровь маленькой черной обезьянки. Этот обряд, в отличие от вчерашнего жертвоприношения, проводился без зрителей, но был, как видно, обязателен, поэтому они втроем сидели на скале, пока губастые рыбы поднимались со дна в ожидании крови и горячий утренней свет поджигал белые туманы.
– Тристе еще не мертва, – напомнил Киль. – Она всего лишь пропала. Исчезла из темницы.
Кшештрим нежданно объявился поздней ночью – его, как и Кадена, провели в лесной лагерь двое бдительных ишшин.
– Ее спасали только стены темницы, – покачал головой Каден.
– Да, теперь она в опасности, – кивнул кшештрим. – В серьезной опасности.
Киль произнес это с полным спокойствием. Казалось, ему безразлична судьба Тристе и запертой в ней богини. Исчезновение девушки было фактом – не более и не менее бессчетного множества других. Кшештрим, как и Длинный Кулак, сидел, поджав под себя ноги, но в отличие от шамана, чья неподвижность говорила о скрытой мощи, о собранной для удара силе, Киль казался продолжением камня. Как будто собирался остаться здесь навеки.
– Как ты понял, что в камере была не она? – спросил Каден.
– Я видел тело, – просто ответил историк. – Не ее тело.
– И никто не заметил? Ни один тюремщик?
– Вашему роду ясность зрения всегда давалась с трудом, а лицо девушки было обезображено убившим ее ядом. Все в волдырях и сыпи. Цвет изменился. Кровоизлияния и черный гной скрыли склеру…
– Склеру?
– Глаза. Они стали неузнаваемы.
Каден хорошо помнил первую встречу с Тристе. Ее взгляд был тогда острым и ясным, ярким, как раскрывающиеся сейчас навстречу солнцу цветы джунглей. Она была моложе на год с небольшим. Она была запугана, связана угрозами Тарика Адива и чувствовала себя не столько женщиной, сколько подарком, вещью, красивой игрушкой нового императора. Только глаза – будто слои наложенных друг на друга фиалковых лепестков – вывели Кадена из немого остолбенения. Он попробовал представить эти глаза почерневшими, залитыми ядом, как смолой, но, конечно, напрасно. Киль видел в камере не Тристе, кого-то другого.
– Кто? – спросил он. – Кто она была?
– Мертвые – никто, – вмешался Длинный Кулак. – Мы должны найти живую, ту, чья плоть скрывает богиню.
– А чтобы ее найти, – подхватил Каден, – нелишне бы знать, кто и почему ее освободил.
