Длинный Кулак не ложился. Сидел с поджатыми ногами, лицом на северо-запад, сложив на коленях руки. Знакомое положение – Каден провел в таком полжизни: сидел, пел, рисовал, мерно дышал. Но ургульский вождь не пел и не рисовал, в его позе было нечто неуловимо хищное, не сочетающееся с покоем. Открытые глаза сверкали острыми звездными блестками.
Каден наблюдал за спутником, чувствуя, как беспокойной змеей сворачивает и разворачивает свои кольца тревога. С похода на Поясницу вбитое в него монахами спокойствие давалось все трудней. Ваниате ускользало из рук. А войдя в транс, он все равно ощущал свои страхи и надежды как неслышимый, но осязаемый звук. И на языке висел переспелый, гнилостный привкус отчаяния.
Шаман в эти дни его почти не замечал – широко шагал по сухой земле, устремив взгляд к горизонту. Когда же Длинный Кулак обращал глаза на Кадена, внутри у того что-то вздрагивало. Можно было бы сбежать в ваниате, но Каден не забыл, как легко его спутник разбил транс, и не сомневался, что шаман может повторить это по первой прихоти. Их соседство походило на соседство со скалистым львом – тело Кадена просилось бежать, да только смысла не было. Как и смысла драться. Оставалось одно: держаться спокойно в надежде, что зверь не обратит на тебя внимания, и Каден сохранял спокойствие, смотрел под ноги, на трещины в земле и старался не ломать голову над назойливыми, как летние мухи, вопросами.
Но сейчас ни ему, ни шаману не на что было отвлечься. Ночь лишила землю красок и форм, заменила бурый цвет земли и красноту приблизившихся гор серыми и черными тонами.
Звезды горели ярко, но их молчаливый блеск ничего не значил, и Каден в конце концов отвел от них взгляд. Длинный Кулак виделся ему четкой тенью, вырубленной резцом в сплошной темноте. Его лица Каден не различал. Так ему было легче говорить.
– Кем он был?
Длинный Кулак отозвался не сразу. Помолчав, он провел себе пальцем по середине груди, словно вскрывая кожу и кости под ней.
– Тот, кто жил в этом теле до меня?
Каден кивнул.
– Это не важно, – ответил шаман.
– Ты мог выбрать любого?
– Нет, конечно. Человеческий разум тесен и грязен. Войти в него мне было не легче, чем тебе забраться в набитую камнями бочку. – Бог заговорил жестче: – Глупо поступила Сьена, решившись вломиться в неподготовленную голову, занятую жирным, разбухшим собственным «я».
Ветер просеивал камни, как зерно, – словно в них было что-то ценное, что стоит сохранить.
– Неподготовленную? – переспросил Каден.
На сей раз Длинный Кулак ткнул себя пальцем между глазами:
– Такие, как ты, могут вырезать из себя часть. Это возможно, но случается редко. В освободившееся пространство вошел я.
– Ваниате? – захлопал глазами Каден.
– Извращение, – прорычал Длинный Кулак. – Насмешка. Пустота, о которой говорю я, рождается не из обрывков мантр и не от бесконечного сидения на пятках.
– Из чего же?
– Из поклонения. Почитания. Из молитв и жертв. Самые преданные из вас отдают часть себя. Пылкая вера того существа превратила его в подходящий для меня сосуд.
Каден окинул взглядом неподвижную тень вождя и отвернулся к проколотому звездами небу на севере. Язык, на котором говорил шаман, был близок к языку хин – пустота, пространство… Но он отметил еще и слова о страстях.
– Тристе, – снова заговорил Каден, – воспитывали в храме Сьены. Ее обучали служению…
– Не каждая, кто произносит молитвы, – жрица, – перебил Длинный Кулак. – Будь она предана своей богине, истинно предана, Сьена не попала бы в грязную тюрьму слишком человеческого разума.
Падающая звезда прорезала ночь белым шрамом.
– Как это будет? – спросил Каден. – Если ил Торнья захватит Тристе, убьет ее… На что это будет похоже?
Шаман не проронил ни слова и не шевельнулся. Каден усомнился на миг, задал он вопрос вслух или только мысленно. А когда Длинный Кулак все же ответил, то заговорил, не поворачивая головы, словно обращался к ночному горизонту:
– Смерть богини до краев наполнит чашу ваших страданий.
Каден нахмурил брови:
– Разве ты не этого желаешь? Ты принял этот облик, чтобы вбить клин войны в Аннур, распространить власть страдания по всему Вашшу и Эридрое.
– Я принял этот облик, чтобы восстановить захиревший мир.
– Мир жестокости и насилия? Заразить его страданием и кровопролитием?
Длинный Кулак медленно покачал головой:
– Зараза – ваша империя. Она извращает вашу суть. Мы, я и Сьена, вылепили из сухой плоти кшештрим нечто прекрасное. Мы усовершенствовали их, выпустили наружу крик блаженства и страдания. Мы одарили их.
– Одарили? – спросил Каден. – Чем?
– Мы подарили им мир. Кшештрим, как мужчина, касающийся женщины рукой в толстой кожаной перчатке, ничего не чувствовали. Мы сняли эти перчатки. Мы дали вам возможность ощущать мир, в котором вы живете и который живет в вас. Тысячи лет после гибели кшештрим люди обитали нагими в лесах. Прекрасными, окровавленными вы вышли на равнины. А потом власть взял Аннур, принудил вас к немоте и уродству. Обратил вас в рабов.
– Разве запрет убивать детей на кровавых алтарях – рабство? И запрет на насилие над невинными?
