Это было так невероятно, что первых звуков он просто не заметил. Но потом сквозь собственное рваное дыхание начал различать слова:
«Есть другой путь».
Сперва Каден решил, что это шепчет Длинный Кулак, и задержал дыхание, ожидая, чтобы тот снова заговорил. Нет, только рев реки, тихие стоны рвущегося из ущелья ветра и перестук камешков наверху – эхо искажало расстояние, не позволяя судить, далеко или близко погоня. Когда слова возникли вновь, Каден с содроганием понял, что слышит их не ушами, что это не простой звук, донесенный сухим воздухом над камнями. Голос звучал в голове:
«Есть иной путь».
Давление речи ощущалось в глубине уха, как бывает, если слишком быстро подняться на высоту, било камешком в мозгу – мелким камешком, обкатанным водой, но тяжелым, смещающим что-то вокруг себя. Голос померк до чуть слышного дыхания, но слова слышались явственно.
«Покорись, – шептали они. – Служи».
Это говорил Длинный Кулак – с той же безразличной убежденностью, с той же уверенностью, с той же интонацией – и в то же время не он. Речь лишилась призвука ургульской речи, в ней вовсе не осталось особенностей, словно в голове у Кадена возникали не слова, а идеи слов.
«Тебе не выжить без служения. Никто не выживет».
Давление стало сильнее. В сознании будто разворачивался небывалый цветок: яркий, как солнце, расцветающий слишком быстро, – так проклевывается птенец, разбивая изнутри гладкую скорлупу. Каден чувствовал, как разлетаются осколки, как они режут его собственные мысли. Он оперся рукой на скальную стену, утвердился на ногах, прикрыл глаза и почувствовал, как падает в бездонную тьму, – словно целый мир стал колодцем, со дна которого отзывался эхом голос.
«Ты можешь быть больше. – Видение собственных горящих глаз. – Больше того, что носишь под своей кожей».
Еще одно видение, на сей раз с большой высоты: жалкая фигурка на желтом уступе. Он долго вспоминал имя этого сломленного смертного создания – Каден. Звуки были знакомы, но несущественны. Жалкий человечек нес на согбенной спине опаляющее сиянием существо.
«Вот чем ты можешь стать, – сказал сияющий. – Если покоришься».
Жжение омыло мозг холодным огнем.
Желание гореть было острым, словно недельный голод.
«Да, – сказал голос, – дай себе сгореть. Я возьму эту плоть и сделаю ее богом».
Огромное пламя, яркое и светлое, как полуденный небосвод, божественное, неоспоримое.
«Да, – сказал бог. – Да».
Но с этим голосом сплетался другой, слабее вчерашнего ветра, растресканный, как засохшая грязь, слишком человеческий, обреченный. Разбитый.
«Разум – огонь. Разум – огонь. Разум – огонь».
И что-то в нем, что-то, что еще было Каденом, отозвалось знакомым словам: «Задуй его!»
Он разлепил веки. Солнце сдвинулось по небу. На лицо ему упала тень, четкая, как прорезанная резцом. Длинный Кулак был еще жив, слабо дышал над ухом, но бог в нем почти умолк.
– Ты пытался забрать меня, – вслух сказал Каден.
Собственный голос показался ему чужим, сухим, как камень. Язык во рту распух.
– Пытался занять мое место в моем же сознании.
«Другого пути нет».
Голос и теперь звучал в голове, но ослабел, как если бы костер дожигал последние угольки.
– Я не жрец, – сказал Каден. – Я ничем не похож на ургула, в котором ты теперь обитаешь. Я никогда тебе не поклонялся. Ты сам объяснял. Мой разум не подготовлен. Ты не сможешь в него войти.
«Кроме поклонения, есть другие пути. Грязные пути, но они есть».
И голос бога распался на дикое двухголосье, повторяя Кадену слышанные недавно слова: «Можно вырезать из себя часть того, что ты есть…»
– Нет. – Каден затряс головой, впервые поняв то смятение, то отвращение к себе, что он видел в глазах Тристе. – Только не это.
«Если не покоришься, кшештрим победят».
Каден свалил с плеча неподвижное тело ургула, придержал как мог и опустил на самый край обрыва. Веки умирающего были сомкнуты. Дыхание сипело меж окровавленных губ. Он был почти мертв, но что это значило? Длинный Кулак – если ребенком он и вправду носил это имя – умер давно, когда его плоть захватил бог, а если не умер, то ушел, уступив свое мест божеству.
«Длинный Кулак отдал себя, – сказал бог. – Ты должен отдать себя».
Каден силился это представить. Не тихое угасание личности, которого добивались хин. Близко к тому, но хуже: преображение в нечто безжалостное и бессмертное, созданное кровопролитиями и воплями боли. Чем такое – лучше пусть его вовсе не станет. Лучше просто перестать быть.
Или…
Тристе сопротивлялась. Никто не мог понять, каким образом, но она воспротивилась богине – приняв ее в себя, заперла в отгороженном уголке своей души. Нося в себе Сьену, она сохранила себя, а ведь она не обучалась ваниате, не потратила долгих лет на овладение собственным разумом. Если она нашла способ, сможет найти и он.
Умирающий бог проник в его мысли, не дожидаясь слов.
«Нет, – сказал Мешкент. – Не дам загнать себя в клетку».
Каден снова ощутил давление, теснившее его из собственного разума.
«Покорись!»
Он угрюмо покачал головой и стал давить навстречу. На этот раз пошло легче, почти без усилия. Бог ослабел, истекая из этого мира.
