– Ушли к богу, – легко, обыденно ответила убийца. – Вчера, когда мы явились за вами, их убили аннурцы.
Каден задержался в дверях, изучая ее лицо:
– Почему за нами явились?
– Я сказала, что с вами Длинный Кулак. Не знала, что он сбежал.
– Какое дело Присягнувшим Черепу до Длинного Кулака? – удивился Каден.
– Хотели его выручить, – презрительно бросила Тристе, свирепо оглядываясь, словно попала не в скромную хижину, а в темницу Мертвого Сердца. – Жрецы смерти явились спасать жреца боли, чтобы весь мир подчинить своим ненормальным богам.
– Как видно, в твоем борделе не удосуживаются обучать теологии, – сурово ответила Пирр.
– Убийство – не теология, – огрызнулась девушка.
– Напротив, – возразила Пирр. – Если бы шлюхи толковали тебе не только о монетах да удовольствиях, ты бы знала: мой бог, Владыка Могил, издревле враждует с Мешкентом. Перед лицом жестокости бога-кота лишь суд Ананшаэля – милостивый суд. Мы – я и мои браться и сестры – шли не спасти ургульского шамана, а убить его, пока он не распространил свою чуму еще шире.
– Чуму? – зашипела Тристе. – Суд? Милость? Ты убийца! Все вы убийцы! Наемные головорезы! Твой бог – бог крови и костей, смерти и гибели. Какое в этом правосудие?
– Единственно истинное правосудие, – просто ответила Пирр.
Мимолетный гнев уже оставил ее, сменившись несвойственной женщине серьезностью. С того дня, как Каден увидел Пирр в Ашк-лане, ему представлялось, будто ее ничто на свете не заботит, даже собственная жизнь. Смерть и поражение она встречала смехом или просто пожимала плечами. Прошел год, и вот они, хоть и ненамеренно, вторглись в область, которую она почитала святыней.
– Какая справедливость в убийстве спящих? – не уступала Тристе. – В убийстве детей? В том, чтобы рубить добрых наравне со злыми?
– Вот в этом и справедливость: Ананшаэль не щадит никого. Император или сирота, раб или верховный правитель, жрец или шлюха – он приходит за всеми. Твоя госпожа, Сьена, раздает наслаждение по своей прихоти. Одни проживают всю жизнь в блаженстве, другие каждый день бьются с болью и мучениями. Сьена одних жалеет, других презирает, и только Ананшаэль равно справедлив ко всем. Сьена любит видеть, как отвергнутые ею корчатся в когтях ее любви: спасти отданную Мешкенту душу может только Владыка Могил.
– Они в союзе! – заспорила Тристе. – Все песни и легенды…
– Песни и легенды лгут, – перебила Пирр. – Дай волю Мешкенту, мы бы вовсе не умирали. Он бы жарил нас над огнем, сдирал кожу с костей, а мы бы жили вечно в крови и воплях, ощущая муку каждым клочком тела. Мешкент ненавидит деяния моего бога, ненавидит открытый Ананшаэлем выход, ненавидит его спасительный, его последний покой.
«И вот это я запер в себе, – думал Каден. – Вот это существо спасаю, спасая себя».
Ему вдруг подумалось, что стоило все же шагнуть с обрыва, пусть даже оставив Тристе наедине с Присягнувшими Черепу. Между тем Тристе, немо приоткрыв рот, уставилась на Пирр и не сразу выплеснула скопившуюся внутри ярость:
– Не верю!
Пирр скривила губы в знакомой усмешке:
– И в этом тоже справедливость Ананшаэля. Он открывает свое безграничное убежище даже неверующим.
С этими словами Присягнувшая Черепу их оставила. Ни угроз, ни предупреждений, что будет, попытайся они бежать. Она задержалась только, чтобы указать им на поленницу снаружи и созревшие на грядке овощи, после чего ушла. Тристе еще постояла, глядя ей вслед большими глазами, а потом выругалась, ушла во вторую комнату и захлопнула за собой дверь. Каден поспорил с собой – не пойти ли за ней, но отбросил эту мысль. Он вдруг ужасно устал, но вряд ли сумел бы заснуть, вот и вышел на уступ за домом и сидел теперь, по-хински поджав под себя ноги, в тысячах миль от тех холодных гор, где из мальчика стал взрослым. Вершины здесь были другими, но небо казалось таким же пустым, и его краски так же сгущались с закатом, сменяя лазурь и плотную лиловость чернотой.
Тристе отыскала его, когда взошла луна. Она успела снять башмаки и тихо ступала босыми ногами по камню. Каден сделал движение к ней, но остановился. Тристе, что бы ни говорила тогда на краю обрыва, его ненавидит, и не без причины. Ее предали не Пирр и не жрецы смерти, а Каден – сперва в Мертвом Сердце, потом в собственном дворце. Если она сейчас пришла сюда, так только потому, что больше идти было некуда.
Она села в нескольких шагах от него. Оба долго молчали, глядя, как луна всплывает по звездной россыпи. Где-то за их спинами призрачным многоголосьем звучал хор Присягнувших Черепу. У хин тоже была музыка: тихие зудящие песнопения из нескольких шершавых нот, истирающих личность. Здесь было совсем иное. Сплетающиеся мелодии смерти двигались от диссонанса к разрешению, перебегали из регистра в регистр. Если музыка хин была каменной, то эта – человеческой, отмечавшей ход времени, каждым звенящим болью переходом предвкушавшей неизбежность конца.
Подняв наконец взгляд на Тристе, Каден увидел, что девушка беззвучно плачет. Слезы ярко блестели под луной. Она не смотрела ему в глаза.
– Так не честно, – шептала она. – Ни хрена не честно.
