Миз Ожешко вернулась в здание. Лоу изображал из себя водителя и настраивал маршрут. Брукс обаевал… Или обаёвывал? В общем, сражал наповал своим бронебойным обаянием девицу с нечеловечески выдающимися достоинствами. Ронни ненатуральность форм не смущала, а размеры, судя по направлению взгляда, даже вдохновляли. Вивьен уползла на задний ряд сидений, чтобы не отвлекать господ. Энтони тоже изучал продукты атованской пластической хирургии и пытался поддерживать разговор, который постоянно тух. То ли темы барышне оказались неинтересны, то ли в отношении объемов мозга эстетическая медицина была бессильна.
Алекс оторвался от происходящего внутри аэрокара. Они пролетали над Юго-Восточным Промышленным Кварталом. Детектив бывал здесь раз или два, в поисках свидетелей. Почему-то он считал, что детский приют должен располагать в более экологичных условиях. Здесь, на окраине столице, защитные экраны давно работали из последних сил. Серенькое, обшарпанное здание в пять этажей. Небольшие оконца, затянутые радужной, по краям – отслоившейся, солнцезащитной пленкой. Во дворе – несколько крытых павильонов, чтобы дети могли подышать свежими выхлопами. Трубы поднимались на самый верх. Все промышленные кварталы строились на периферии, чтобы выбросы уносило за пределы щитов. Приют находился как раз у них на пути. Вокруг сгрудились такими же убогие строения, промышленные и жилые – для тех, кому было не по карману жилье в более благополучных районах. Здесь мог оказаться Алекс, если бы про него не вспомнил сенатор. А теперь он здесь совсем в другом, более приятном качестве.
Во дворе, выстроенные в три ряда стеночкой, от самых мелких, лет пяти-шести, до старших подростков, гостей встречали воспитанники. Они были однообразно одеты в рабочие комбинезоны и одинаково подстрижены. Только вторичные половые признаки выдавали, кто из них – мальчики, а кто - девочки. По бокам, спереди и сзади шеренги детей замыкали радостно щерящиеся педагоги. Еще бы, поживу привезли. Интересно, детям от подношений вообще что-нибудь достанется? Всё это было настолько жалко, что у Алекса свело в животе. Давно ему не было настолько стыдно за то, что у него всё хорошо.
Колин тоже был недоволен.
- Они, блин, что, решили во дворе устроиться? – проворчал он, опускаясь одной ногой на землю и оглядываясь.
- Представляешь, какие виды у них внутри? Самое то для приглашенных СМИ, - тихо прокомментировал Коллингейм.
Вышеупомянутая «информационная поддержка», мудро одетая попроще, вальяжно выбиралась из павильонов. Алекс краем глаза заметил в них столы. Не то чтобы халявное угощение компенсировало прилетевшим энерго- и нервозатраты, но хоть как-то примиряло с неизбежным. Воспитанникам такие щедроты не полагались. У детектива возникла мысль, что ребят не зря заперли в «загон» - не дай бог, пошли бы попрошайничать. Неловко бы вышло перед уважаемыми блогерами и журналистами.
- У кого вообще возникла идея сюда припереться? – послышалось за спиной ворчание сенатора.
- У Блуберри, - ответил ему Парсон. – Не знаю, как он откопал это убожество, но выглядит весьма многообещающе.
- Выходите из аэробуса и до команды стоите на месте, - тихо отдавал распоряжения лысый телохранитель. - Транспорт не убираем, хоть какая-то защита. Здесь же всё простреливается, как в тире, - прошипел он сквозь зубы исключительно Алексу.
Детектив непроизвольно почесал переносицу и резко отдернул палец. Плохой, очень плохой знак.
- Лоу, на позицию, - распорядился Колин. – Возьми с собой миз Марлоу.
Рыжая недовольно вскинулась, но телохранитель сдвинул очки на нос и посмотрел ей в глаза. Желание спорить у Вивьен отпало. Они вышли из аэробуса следом за Колином и Коллингеймом. Лоу артистично помахал всем рукой, поправил футболку под пояс и направился к группе блого-журналистов. Помощница посеменила следом. Правильно. Минус одно тело под ударом.
Лысый вышел вперед, устанавливая позицию для сенатора. Алекс отзеркалил его, ограничив площадку охраняемым. Под аплодисменты встречающих к ним присоединился Брукс.
У Коллингейма не было проблем с «поговорить». И с «навешать лапшу на уши» тоже. Но так искренне, от чистого сердца врать он не умел никогда. Есть что-то сродни колдовству, когда ты точно знаешь, что это - ложь, но ни один орган чувств не обнаруживает обмана. И ты задумываешься: «А вдруг это правда?», вопреки всякой логике. Потому что сколько той логике лет и доверия по сравнению с многомиллионолетними органами чувств?
Вот и сейчас Алекс слушал слова сенатора о том, что он считает недопустимым такое отношение к безвинно пострадавшим, которые – будущее Атована, и о том, как важно в любой ситуации сохранять чувство собственного достоинства и верить, что однажды всё плохое останется позади. И прочие очень верные и правильные слова. И сомневался: может, Брукс не такая прожженная сволочь? Мало ли, что он говорит Парсону. Может, чувствует он совсем другое?
Чертовы органы чувств.
