— Кто это дешево от тебя отделался, расплатившись этими кувшинами с разноцветными камнями? — спросил Римо, глядя на сосуд, стоявший в углу комнаты, фута полтора высотой, наполненный тяжелыми камнями.
— Какой ты все-таки американец! — сказал Чиун.
— По-моему, кого-то из твоих предков здорово надули.
— Этот кувшин был договорной платой.
— Кувшин с камнями?!
— Кувшин с неограненными алмазами.
Римо пригляделся — и точно: неотшлифованные алмазы, самый маленький из которых был два дюйма в поперечнике.
— Но я и не ждал, что ты поймешь, — сказал Чиун. — Для тебя, человека с западным складом мышления, весь мир поделен пополам: на то, что блестит, и то, что не блестит. Для тебя — стекло. Для Мастера Синанджу — алмаз. Потому что мы не гонимся за внешним блеском, а зрим в корень и видим истинную ценность.
— Как и в случае со мной? — спросил Римо.
— Даже Мастера Синанджу иногда ошибаются. Неотшлифованный алмаз может оказаться просто камнем.
— Чиун, я хочу спросить тебя кое о чем.
— Спрашивай о чем угодно.
— Я хотел спросить... — И тут Римо почувствовал, что силы покидают его, терпение достигло предела, правая нога стала подгибаться, волевой порыв иссяк и в плечевых суставах появилась жгучая боль. Он открыл рот, но не успел вымолвить ни слова и рухнул на пол.
Он не помнил, как ударился об пол. Не помнил, как его подняли.
Он помнил только, как пришел в себя и огляделся. Он лежал раздетый на подушках в небольшой освещенной солнцем комнате, накрытый тонкой шелковой простыней.
Чиун стоял рядом и, когда Римо открыл глаза, склонился к нему. Осторожно, но энергично он стал снимать бинты.
— Повязки наложил доктор, — сказал Римо.
— Твой доктор — дурак. Мышцам не поможешь стягиванием. Покой — да, но ничего сковывающего движения. Мы поставим тебя на ноги скоро. Мы... — Но голос его прервался, когда он, сняв бинты, увидел правое плечо Римо.
— О, Римо! — только и сказал он с болью в голосе. Молча снял повязку с левого плеча и снова повторил: — О, Римо!
— Удар по ноге еще лучше, — сказал Римо. — Ты сам увидишь.
Он помолчал.
— Чиун, откуда ты знал, что я приеду сюда?
— То есть?
— Когда ты прощался со Смитом, то сказал, что я приеду сюда.
Чиун пожал плечами и стал снимать бинты с правого бедра Римо.
— Об этом написано. Предначертано.
— Где написано? — спросил Римо.
— Где, где... На стене мужского туалета в аэропорту Питтсбурга! — зло сказал Чиун. — В книгах Синанджу, естественно, — добавил он.
— И что же там говорится?
Чиун снял бинты. На этот раз он промолчал.
— Плохо дело?
— Я видел и хуже, — сказал Чиун. — Но не у оставшихся в живых...
Он взял со столика, стоявшего у постели Римо, миску.
— Выпей это.
Приподняв голову, Римо поднес миску к губам. Жидкость была теплой и почти безвкусной, лишь слегка солоноватой.
— Ну и гадость! Что это?
— Отвар водорослей, который тебе поможет.
Чиун помог Римо опустить голову на подушку. Тот чувствовал себя усталым.
— Чиун?
— Да, сын мой.
— Ты знаешь, кто это сделал?
— Да, сын мой сын, знаю.
— Он скоро будет здесь, папочка, — сказал Римо. Веки его отяжелели. Казалось, что говорил не он, а кто-то другой.
— Я знаю, сын мой.
— Он может напасть и на тебя, папочка.
— Спи, Римо. Спи и выздоравливай.
Римо закрыл глаза и стал медленно проваливаться куда-то. До него донесся голос Чиуна:
— Спи и выздоравливай, сын мой...
И последние слова:
— Выздоравливай как можно скорее.
И вот настал тот день, когда пришлось Мастеру Синанджу идти по деревне, где ему когда-то все оказывали почет и уважение.
Словно гири были ноги его, и тяжело было у него на сердце, потому что знал он, насколько беспомощен и беззащитен его молодой ученик, приехавший из-за океана, и потому что знал он: дьявольская, злая сила, жаждущая погибели его ученика, скоро появится среди скал Синанджу.
И Мастеру Синанджу некогда было беседовать с глупцами. Когда на его пути встречались люди, желавшие поговорить о его молодом ученике, о его ковыляющей походке и немощи, присущей только старикам, Мастер нетерпеливо прогонял их с дороги, словно собака гусей. Однако он не причинил вреда никому из них, ибо издавна, с возникновения письменности было известно, что Мастер не должен и не может поднимать руку на жителя своей деревни.
И именно по этой причине Мастер испытывал столь сильную душевную боль. Ибо тот, кто придет за жизнью его молодого ученика, был из деревни Синанджу и даже из рода Мастера, и Мастер не ведал, как он сможет нарушить старинный обет и убить того, кто заслужил смерть.
И, бредя одиноко по дороге, Мастер думал, что его оскорбленный и беззащитный, словно младенец, ученик будет убит. И Чиун, Мастер Синанджу, не сможет защитить его из-за данной им клятвы не поднимать руку на жителя своей деревни.
Председатель Ким Ир Сен сидел за простым деревянным столом в своем кабинете в здании Верховного народного собрания, когда вошел его секретарь.
