Калий повертел «железную глотку» в руках и с сожалением снова подвесил ее к поясу уже совсем поникшего посланца аллаха.
Весть о небывалом судилище, которое через час состоится у хауза, облетела аул с быстротой молнии. Сначала боязливым шепотом, затем все громче, все смелей эта новость обсуждалась в юртах и на улицах. И вот потянулся к хаузу нескончаемый поток любопытствующих. Первыми, как обычно, были вездесущие сорванцы. За ними степенно следовало мужское население аула, а уж потом гомонливыми стайками двигались женщины.
Малютка Калий, очень гордый собой, встречал подходящих громкими возгласами и, беспорядочно размахивая руками, говорил:
— Это раньше думали, аллах будет над нами Страшный суд вершить. Теперь времена переменились. Сами устроим этому посланнику божьему Страшный суд, да такой, чтоб небу жарко стало. Правильно говорю, а, Салим?
— Помолчал бы лучше, — пытался урезонить Калия угрюмый Салим.
Но не тут-то было. Беспрерывно жестикулируя, пританцовывая на кривых коротких ножках, Калий продолжал:
— А что? И на самом деле: какой он нам судья? Живет себе на небе, пусть там и живет, а в наши земные дела не лезет. Мы ж в его небесные порядки не вмешиваемся, не устанавливаем ему там свои законы! Каждому свое: ему — небо, нам — земля. Так я понимаю.
Незнакомец в чалме и маске стоял посреди площади под бдительной охраной Орынбая. Вокруг, все прибывая и прибывая, толпился народ. Поцокивая языком, удивленно разглядывали маску, ощупывали шелковый халат, пробовали дунуть в трубу, которая висела на поясе пойманного небожителя. Орынбай отгонял любопытствующих, стращая и посмеиваясь:
— Отойди! Не тронь! Ну чего уставился — ангел как ангел, ничего особенного... Э-эй, тетушка, не щупай, — у ангела там ничего не бывает!
— Эх, бесстыдный твой язык, Орынбай! Какие слова говоришь! — обиделась тетушка и, устыдившись, скрылась в толпе.
А в стороне другой разговор, тихий, несмелый:
— Что на человека похож — ничего не значит. Слыхивал я не такое. Бог захочет, и ворону своим посланником сделать может. Не накликать бы нам беды на свою голову, ох, боюсь, братцы, боюсь!
— Толкуют, на прошлой неделе ишак у Мамбета петухом голосил. Это понимать надо, знамение нам такое дано, — шепотом подхватил другой собеседник.
Туребая на площади не было. Ослабевший от борьбы с посланником божьим, от потери крови, перевязанный неумелой рукой Багдагуль, он метался на старой кошме. В голове роились кошмары: то бездыханное тело Турдыгуль, плывущее по каналу, то стаи летящих мужчин с белыми пятнами вместо лиц и ножами вместо перьев на крыльях. Время от времени, приходя в сознание, Туребай посылал Багдагуль на улицу поглядеть, что происходит на площади. Она выходила за порог, прислушивалась к отдаленному гулу и тут же возвращалась, не рискуя надолго оставлять разметавшегося в жару Туребая.
— Что там? — спрашивал он хриплым голосом.
— Все хорошо, все хорошо, дорогой.
— Судят?
— Конечно, судят. А что же с ним делать, с бандитом поганым?
— Из Чимбая никто не приехал?
— Скоро приедут. Ты не волнуйся. Спокойно лежи.
Но через несколько минут все повторялось сначала:
— Пойди погляди, что там на площади...
А на площади страсти разгорались все больше.
Взобравшись на глиняное возвышение, окружавшее хауз, Орынбай держал первую в своей жизни публичную речь:
— Это для чего ему, подлецу бессовестному, в шкуру святого духа рядиться вздумалось? Вот ты скажи, Калий. Скажи, как считаешь?
— Запугать нас хотел. Только мы не такие! — живо откликнулся Калий, и толпа всколыхнулась:
— Верно!.. Правильно говорит!.. Голову ему отрубить!
А когда, нашумевшись, толпа смолкла, послышался предостерегающий голос муллы:
— Безмозглое стадо! Разве ж может человек вершить суд над божеским промыслом? Грех! Тяжкий грех! Одумайтесь, мусульмане, великая кара постигнет вас!
— Божеский промысел, говоришь? — разозлился всегда такой спокойный и уравновешенный Орынбай. — А он не божеский, он чертов посланец! Вот! — И резким движением он сорвал маску с лица незнакомца.
На минуту толпа застыла в безмолвии. Сотни глаз впились в лицо человека, который еще недавно внушал им мистический страх.
— Так это ж Курбан, прислужник Нурумбета-ахуна! Я его в чимбайской мечети сколько раз видел! — неожиданно крикнул какой-то джигит из толпы. И другой голос поддержал его:
— Точно. Еще, помнится, в прошлом году приношения у меня принимал, когда жену я к святым местам водил.
И вдруг точно взорвалась толпа. Гул негодования повис над площадью. В прислужника ахуна полетели камни и комья глины, десятки рук потянулись к нему, вцепились в халат.
— Стойте! Нельзя так! Уймитесь! — старался перекричать толпу Орынбай, отдирая чьи-то руки от обомлевшего, дрожащего посланника божьего. Он кого-то отталкивал, принимал на себя град ударов, но сдержать разбушевавшиеся страсти было уже невозможно. Словно обрушился камнепад, и, заражая друг друга гневом и ненавистью, люди ринулись на того, кто силой страха хотел лишить их воли и разума, растоптать и развеять по ветру все надежды, которые пробудила в них новая жизнь.
