— Не пустили. Говорят, пока порядка в своем ауле не наведешь, и думать про тот свет забудь.
— Правильно сказали. Придется жить.
— А как жить, когда жена меня такого любить не захочет? — через силу пошутил Туребай.
Стоявшая в углу Багдагуль разрыдалась, закрыла ладонями лицо.
С этого дня дело пошло на поправку. Наученная Галиной Андреевной, Багдагуль сама теперь перевязывала мужа, давала ему лекарства и при этом каждый раз с молитвенной благодарностью поминала имя спасительницы.
Возвращаясь в Чимбай, куда она была прислана из Ташкента полгода назад для организации медицинской службы, Галина Андреевна строго-настрого наказала Туребаю: не вставать, не делать резких движений, не волноваться.
Легко сказать — не волноваться! Попробуй тут — полежи спокойно, когда такое творится вокруг!
Только распрощалась, уехала докторша, пришла к Туребаю Бибиайым — лицо отекло, из-под платка выбились седые длинные пряди, дрожащие пальцы пляшут на посиневших губах.
— Изверги... изверги... Мало, убили дитя — похоронить по-мусульмански не дали. Бросили в землю, как собаку бездомную...
— Как так? — попытался приподняться на локте Туребай.
— Мулла Мамбет... не буду, говорит, молиться за вероотступницу — нет ей прощения ни на этом, ни на том свете... Пусть, говорит, душа ее черной вороной по степи носится до самого дня светопреставления... Доченька, доченька моя... — И лицо старухи свела гримаса страдания.
— Подлый шакал! — выругался Туребай и, весь загоревшись от гнева, в приступе мстительной ненависти сказал с силой: — Ничего, мамаша, ничего. Ты не плачь! Мы заставим его! Мы за шиворот притащим этого поганого муллу к могиле — пусть молится! Мы... — Что-то вязкое, тошнотное подступило к горлу. Туребай откинулся на подушки, закрыл глаза, судорожно глотнул воздух.
Он не знал, сидит ли еще Бибиайым рядом с его постелью или ушла. В ушах, ни на минуту не затихая, стоял звон, будто здесь же, в кибитке, кто-то нещадно колотил бруском по железу. Казалось, от этого нестерпимого гула лопнут уши, расколется голова.
Что-то теплое, горькое, как настой полыни, влила ему в рот Багдагуль. Стало легче. Отдалился, в мерное жужжание перешел сумасшедший звон. И сразу почувствовал, как в груди разливается новая горечь: глупец, ай глупец! Чего наговорил бедной женщине?! Заставим молиться, за шиворот к могиле притащим!.. Да разве такие слова должен был он сказать! Не хочет — не нужно, мамаша! Пустое это дело, молитвы. Потому что ни бога, ни рая нет — выдумки. Есть только одна жизнь — земная. Тут тебе весь твой рай, твой ад. Так ведь учил его Айтбай-большевой.
Желая исправить свою оплошность, Туребай через силу открыл глаза, позвал сиплым голосом:
— Мамаша, а мамаша! Слышишь меня?
— Чего тебе, Туреке? Жену кликнуть? — отозвался низкий мужской бас.
Это был Орынбай — аксакал признал его сразу.
— Не надо... Бибиайым тут сидела.
— Ушла. Новость слышал? Ахуна Нурумбета в зиндан посадили. Судить будут.
— Выходит, близость к богу от божьей кары не спасает...
— Тут такое открылось... — продолжал Орынбай. — Крикун-то, с железной глоткой который, — его человек, оказывается! И другой, что вместе с портным убил Турдыгуль, — тоже из святой обители. Утек, не поймали. Ну, ничего, и под землей не спрячется. Все одно, отыщем. А отыщем, как скорпиона раздавим.
И повалили люди в дом к Туребаю — Сеитджан, Калий, Ходжанияз, Абдулла. Даже женщины навещали больного. Одна гостинец принесет, о здоровье справится. Другая сама идет гостинец у аксакала выпрашивать. Один раз и Дуйсенбай в дом пожаловал: обида на соседа до первой беды живет. Посидел, поахал, проклятьями на голову бандитов обрушился. Все ладно так; хорошо у него получается, только глаза прячет, губы кривит натужливо.
— Что за время такое пришло — брат на брата зверем кидается? Раньше, бывало, барана зарезать рука не подымется. Нынче человека убить — будто высморкаться... А все злоба, злоба людская. Прорвала запруду, что богом поставлена, и хлынула, затопила всю землю. Не перехватим — все утонем в этом потоке, как слепые кутята. Все!
— А по-твоему, так: они нас ножом, а мы к ним с ласковым словом? — не скрывая своей враждебности, ответил Туребай.
— Вот про то я и толкую: они вас один раз ударят, вы их — вдвойне, они за это четверых ваших прирежут, вы опять же в долгу не останетесь. Так оно и пойдет. А чем кончится?
— Кончится тем, что всех врагов уничтожим!
— Оно, конечно, врагов уничтожите, — миролюбиво согласился Дуйсенбай. — А вот лавину злобы, кровожадности тогда уж вам не остановить — поздно. Самих себя, друг друга топить в ней начнете.
— Умный говорит, что знает, глупый не знает, что говорит.
На том и кончилась их беседа.
Прошла еще одна неделя. Туребай уже мог сидеть. Но чем меньше давали себя знать раны, тем более нетерпеливым и раздражительным он становился. И как только Багдагуль сносила его брюзжание, как хватало ей сил шуткой отвечать на резкости мужа?
— Отстань! Есть не буду.
— Ты погляди на себя — худой, как скелет комара. Ешь — скорее поправишься.
