Ничто так не поражает в старом знакомом, как внешние перемены. Внутренние, если они и произошли, откроются не в первый момент, постепенно. Внешние бьют в глаза сразу.
Аксакал замер. Турумбет, который годами не менял рубахи и пыль с сапог смахивал только по большим праздникам, вечно небритый и заспанный, — Турумбет стоял перед ним во всем блеске городского щеголя. Неизвестно было даже, как теперь с ним разговаривать — по-прежнему на «ты», или на «вы» по новому обычаю, именем отца величать?
Турумбет подошел, протянул аксакалу руку, спросил обо всем, о чем положено спросить человека после долгой разлуки. Туребай отвечал, хотя ему и казалось, что ученый земляк слушает его вполуха, что все рассказы об аульных делах Турумбету до крайности безразличны. Именно это обидное чувство и заставило его замолчать.
— Ну, справился со своими делами? — спросил Александр Турумбета. — А то я готов. Нам с товарищем аксакалом теперь побыстрее бы в аул.
Турумбет заколебался, ответил невнятно, уклончиво:
— Мне бы с одним человеком здесь повидаться, да не знаю...
— В окроно?
— Там уже был. С Маджитовым разговаривал. Сказал, сам приедет открывать у нас школу, когда помещение подыщу.
— Ну, так чего же еще? Поехали! — наседал Александр.
— Да мне бы с человеком одним встретиться нужно... — и в глазах Турумбета мелькнула какая-то непривычная грусть. Туребай догадался: о Джумагуль говорит, с ней хочет встретиться. Но виду не подал, отошел, стал поправлять на кобыле сбрую.
Козлов уговорил Турумбета — не пошел он искать человека, с которым хотел повидаться. Вслед за Туребаем и Александром взобрался на арбу, и вскоре они катили уже по раскисшей от весенних дождей вязкой дороге.
Третью ночь Джумагуль не смыкает глаз. Задыхается, стонет в бреду ее девочка.
— Выпей, маленькая, ну, выпей, родная!
Но голова Тазагуль бессильно падает на подушку, лекарство проливается на пол.
Врач, которого привела Джумагуль, поставил диагноз — крупозное воспаление легких, выписал лекарства, сказал, что нужно делать и как ухаживать за больной. Только что проку во всех его лекарствах и наставлениях, если Тазагуль день ото дня хуже! Вчера еще разговаривала, глаза открывала — сегодня совсем не приходит в сознание. Что же делать? Что делать?..
В отчаянии уронив на колени голову, Джумагуль рыдает, на десятки ладов — то ласково и просительно, то призывно и требовательно — повторяет имя ребенка, в бессилии призывает аллаха.
Теплая человеческая рука ложится на плечо Джумагуль. Она разгибается и сквозь слезы, застлавшие глаза, с трудом различает крупное женское лицо. Кто она, эта женщина? Где-то встречалась с ней Джумагуль. Но какое это имеет сейчас значение?
Женщина обнимает Джумагуль, притягивает ее к себе, и Джумагуль доверчиво прижимается мокрым от слез лицом к пышной груди, на которой висит огромный, с добрый арбуз, медный амулет. Она не спрашивает ее имени, не интересуется, зачем и почему эта женщина здесь. Да и к чему все вопросы, если человек приходит к тебе в такую минуту?..
До рассвета, тесно прижавшись друг к другу, сидят над постелью ребенка Джумагуль и жена Коразбекова. Каждый вздох, каждый стон Тазагуль то тенью тревоги, то светлым лучом надежды ложится на их утомленные лица, такие разные, несхожие, чужие...
Чужие?
Утром девочке полегчало. Жар, который мучил ее, начал спадать. Тазагуль открыла глаза, слабым, сдавленным голосом попросила воды и снова упала головой на подушку.
Уже ушел врач, осмотревший больную и клятвенно заверивший мать, что все опасности позади и девочка будет жить. Ушел забегавший ненадолго Маджитов — торопился встретить жену, третьего дня уехавшую в дальний аул. Ушла, оставив на столе чай и горячие лепешки, сердобольная соседка. Кызларгуль — жена Коразбекова — не торопилась. Сидят, лишь время от времени перекинутся словом, обменяются взглядом уставшие женщины.
— Ты бы легла.
— Посижу.
— Которое лекарство капать теперь?
— Я сама.
И после долгого молчания снова:
— Дышит вроде полегче, а? Послушай.
— Хрип пропал, главное.
Сквозь щели в затворенных ставнях пробивается солнечный свет. Изредка с улицы долетит то скрип арбы, то лай, то резвый ребячий вскрик. В комнате тихо, сумеречно, покойно.
— Ты прости меня, что я тогда тебя так... — негромко говорит Джумагуль и сжимает женщине руку.
— Я «прости»? — искренне удивляется Кызларгуль. — Дурой была, вот и все! Спасибо, глаза мне открыла.
На этот раз молчание длится недолго.
— А знаешь, вот бегаем мы, ругаемся, радуемся, если что по-нашему получается, плачем, когда не выходит... И вдруг со смертью столкнешься... Не своей — вообще...
— С чего это тебя на кладбищенские раздумья потянуло? — перебивает Джумагуль жена Коразбекова.
— Нет, ты послушай... Смерть... И вдруг все то, что было твоим счастьем, твоим горем, из-за чего ругалась, мучилась, ночей не спала, — все вдруг становится в твоих глазах таким пустым, ничтожным, глупым... Не думала об этом?
