Как говорится в народе, услышав про свадьбу, даже высохший череп запляшет. Однако где же тот череп и почему никто не пляшет? По очереди, то Санем, то Джумагуль, выходили на улицу, ожидая гостей. Но гостей не было...
Это казалось странным. Ведь сегодняшний день — самый радостный день в их жизни. Они и оделись по-праздничному, насколько позволяло им это сделать содержимое скромного сундучка. На Санем был белый домотканый платок с красной каймой, зеленый камзол, затянутый бязевым поясом, на ногах — сыромятные сапоги. Наряд невесты состоял из куртки, в которой односельчане на протяжении последних четырех лет видали ее ежедневно, из бязевого платья, хорошо знакомого байским телятам, красного стеганого колпака, от долгого ношения будто приросшего к ее голове. Но зато если бы жених и гости обратили внимание на ноги невесты!.. На них были сапоги с высокими каблуками, из настоящей кожи, с разноцветными рантами! Правда, головки сапог в нескольких местах были порваны, и матери пришлось самой наложить заплатки, которые теперь казались засохшими комьями грязи. Правда, высокие каблуки были стоптаны и разбиты. Но какое все это имело значение! Джумагуль должна была гордиться этими сапогами, потому что подарила их невесте сама хозяйка, жена Кутымбая!
Ничто не разъедает надежды так, как долгое ожидание. Оно подтачивает душу сомнениями и тревогами, сковывает кошмарами предчувствий.
Чем ниже клонилось солнце к закату, тем большее беспокойство овладевало женщинами. Теперь они уже не ждали гостей. Теперь они уже молили бога о том, чтобы гостей не было. Представить только: приходят люди, поздравляют невесту, а жених не явился, нет жениха... Какой позор, какое бесчестье! А где уверенность, что не случится это с Турумбетом! Нет у Санем такой уверенности. Ни богатством, ни славой не могут они завлечь жениха. Встретит где-нибудь подходящую девушку, и нет Турумбета, ищи ветра в поле!
Уже не зная, чем заняться, Санем сказала дочери:
— Ты вымой голову, милая. Придут люди — некогда будет.
Джумагуль послушно расплела длинные косы, взяла кумган с горячей водой. Намочила волосы и спросила неуверенно:
— Мама, а что если мы и тебя заберем с собой?
Санем вздохнула:
— Эх, милая, не зная норова лошади, не подходи к ней сзади. Ты думай о своем счастье. А я не пропаду.
Обычно когда Джумагуль мыла голову, Санем ходила вокруг. То польет, то подаст гребень, то намажет волосы сывороткой. Сегодня все было иначе: взяв истертую кожаную подушку, Санем легла, прикрыв лицо широким рукавом. Слезы душили ее, и, чтобы понапрасну не расстраивать дочь, она отвернулась к стене. За что, думала она, за что, всемогущий аллах, ты оставил мое дитя сиротой при живом отце? Какая же это милостивость и милосердность! Но тут же, спохватившись, что ропщет на бога, взяла себя за ворот, поплевала на грудь и мысленно возблагодарила его: «Спасибо тебе, господи, за великую милость! А что стало бы с дочерью, призови ты меня в свою обитель? Бессердечный отец не вспомнил бы даже о своем отпрыске. Твоей милостью я вскормила и вырастила своего птенца. Вот-вот он улетит отсюда. Сделай же, господи, так, чтобы в новом гнезде она была счастлива!»
Беседа с богом продолжалась довольно долго. Санем не знала, услышал ли всемогущий ее слова, но на душе стало легче. Она насухо вытерла глаза, поднялась, еще раз придирчиво осмотрела юрту. И в это время услышала топот копыт.
Жених и сопровождавший его дружок, как и положено по обычаю, остановились у соседней юрты. Вскоре пожилая женщина, с которой особенно подружилась Санем, занесла невесте подарок Турумбета — новое шуршащее платье, яркую накидку, блестящие черные ичиги. Такого роскошного наряда у Джумагуль еще никогда не было. Она быстро примерила платье, бросила на голову яркую накидку, переобулась. И тут соседки, находившиеся в юрте, все как-то разом впервые заметили, что Джумагуль красива. Что у нее большие иссиня-черные глаза и длинные пушистые ресницы. Что тонкие брови, сошедшиеся на переносице, как крылья неведомой птицы. Что алые щеки ее пылают, как два спелых яблока, а косы, как змейки, извиваются на спине при каждом шаге и повороте легкого, гибкого тела. Это было странно и очень неожиданно.
Но Санем уже некогда было любоваться красотою дочери. С появлением жениха она засуетилась, забегала, вспомнила сразу о тысяче упущений, о строгих обычаях, которые нужно соблюсти в точности. Прежде всего, вся лучась от счастья, Санем обежала ближайших соседей, таких же бедняков, как она сама, и, прижимая руки к животу, пригласила их в гости. Затем ненадолго куда-то скрылась и появилась вся в испарине, волоча на аркане упирающегося черного козленка.
