— Зимой, когда я анализировал работу совхоза, открылась любопытная картина. — И вдруг повернулся к главному зоотехнику: — Жолдас Осанович! Допустим, есть у вас на откорме бычок. Жрет он, как говорится, в три горла, а в результате — ни привеса, ни прироста. Что скажете?
— Скажу, что болен.
Главный зоотехник смотрел недоуменно. Не с бычка же неведомого начинать «любопытную картину», благо животноводство самая нерентабельная отрасль хозяйства, и бывший директор если и обращался к главному зоотехнику, то в последнюю очередь.
— А чем болен?
— Так трудно сказать. Нужен диагноз.
— А может быть, — все допытывался Даулетов, — теленок тот вырос уже давно. Просто порода такая, ну карликовая, скажем?
— Ну что ж я, быка от телка не отличу? Что я, совсем, что ли?.. — главный зоотехник даже обиделся.
— Вот и я думаю, что мы не мелкой породы, что наш «Жаналык» может еще расти и вес набирать, — сделал непредвиденный вывод Даулетов. — А, как показывает анализ, хозяйство вот уже несколько лет потребляет все больше, отдача же не возрастает. В чем причина, я и сам еще не до конца разобрался. Теперь будем разбираться вместе.
Не навещал своих подчиненных Сержанов, да и к себе никого из аульчан никогда в гости не звал. Не было у него такого обычая. И не потому, что скуп и нелюдим, — в этом его и недоброжелатели не упрекнули бы. Заносчив — да. Но и не заносчивость тут причиной. Просто особое это занятие — директорствовать в ауле. Не чета он городским начальникам. Приходится соседствовать с подчиненными и командовать соседями. Посидишь за чьим-то дастарханом, а завтра, глядишь, радушный хозяин к тебе в кабинет опохмеляться придет. Кумовство да панибратство разводить — хуже нет, мигом авторитет улетучится.
Не переступал Сержанов чужого порога, даже когда хозяева звали-умоляли. А вот теперь сам отворил чужую дверь — незваный, нежданный, неприглашенный.
Едва зашло за степь солнце и занялись сумерки, явился Сержанов к секретарю парткома. В такой час аульчанам не до гостей. Надо умыть, накормить и уложить в постель детишек, овец впустить в хлев, подоить корову, гусей и кур пересчитать, загнать в сарай. Всем этим занимались Мамутов и его жена, когда отворил дверь Сержанов. Отворил, значит, стал гостем.
Гостя как встречают: поклоном, улыбкой. Поклоном и улыбкой встретили Мамутовы заместителя директора.
Сержанов заметил, как поклонились, как улыбнулись Мамутовы. Заметил и принял. Вздохнул горестно: вот что значит не директор. Сегодня приняли с кислой улыбкой, завтра примут без улыбки, послезавтра совсем не примут.
Надо бы не переступать порог мамутовского дома, не прикладываться к чаше унижения, да нельзя не переступить и к чаше нельзя не приложиться. Испить придется чашу до дна.
— Вот так идет наша жизнь, — сказал Сержанов, поудобнее устраиваясь на кошме и оглядывая стены комнаты. — Как говорят степняки, кувырком: с верблюда на коня, с коня на осла, с осла на собственные ноги...
— Да, да, — кивнул Мамутов, еще толком не разобравшись, в чем дело и куда клонит бывший директор. Да и не отошел он еще от домашних забот, не переключился на разговор.
— И вот когда человек оказывается на собственных ногах, мир предстает перед ним таким, каков он есть на самом деле, — продолжал Сержанов. — С верблюда человек кажется черепахой, с коня — ягненком, с осла — овцой, с собственных ног — человеком...
— Да, да, — опять закивал Мамутов. До него все еще плохо доходили слова Сержанова. Он воспринимал их как звуки окружающего мира: скрип двери, шум ветра, блеяние отары. Привычные, обязательные звуки.
— Увидел я тебя, Мамутов, Мамутовым, — заключил Сержанов.
Перестал кивать секретарь. Не те слова пошли, что не трогают ухо, другие, занозистые какие-то. В них надо вникнуть. Брови Мамутова насупились. Краска бросилась в лицо, из красного оно стало багровым.
— А раньше? — недоуменно произнес он.
— Раньше, когда я на коне был, ты казался ягненком. Добрым малым, симпатягой...
— А сейчас?..
— Нет, братец, сейчас ты не ягненок. Добрый малый не бросит того, кому он многим обязан.
— Разве бросил? — изумился Мамутов.
— Он еще спрашивает. Не только бросил, предал.
— Ой-бой!
— Да, да, предал. И не меня, дело наше предал! И самого себя заодно.
— Зачем такие слова, Ержан-ага!
— Ты ответь лучше, зачем секретарь парткома совхоза «Жаналык» благоустраивает кладбище, руководит бригадой могильщиков. Ты коммунист, Мамутов, — вздохнул огорченно Сержанов. — Никто не может тебя заставить идти против совести, против убеждений партийца. Я возражал Даулетову, когда мы остались с ним в кабинете, предупреждал его не затевать эту опасную канитель с кладбищем. И ты, парторг, должен был протестовать. Но нет, ты согласился. И побежал собирать строителей, снимать их с объектов. Неужели не видишь, что подставляет тебя Даулетов под выговор. Сейчас с религией строго, а ты добровольно стал уполномоченным Азраила. За это в райкоме спасибо не скажут.
Во дворе раскудахтались переполошенные кем-то куры. Громче всех верещала одна, за стеной.
