Яков, словно занесённое на чужбину растение, переболев, начал всё же привыкать к новой почве, пускать первые тонкие корешки. С наступлением весны Зубейда призналась, что летом ожидает появления младенца.
– Если это девочка, пусть она будет смуглой и черноволосой, как я. А если мальчик, пусть он окажется разумным, как ты, – добавила довольная Зубейда.
Мамая ждали. Челубей готовил богатые дары. Сам отбирал из стад лучших баранов, которых зарежут для пира. Повелел вытащить из хранилища огромный ковер, расцвеченный в яркие праздничные цвета. А Яков под присмотром Челубея всю зиму объезжал норовистого, тонконогого жеребчика необычной золотистой масти.
– Эх, Яшка, – бормотал Вяхирь, – разве это конь для воеводы? А ну как сядет на него сильный дядя, облачённый в латы? Пожалуй, что и подломятся у конька ножки или спина повредится. Нет, этот конь для твоей Зубейды подходящий, а не для темника. Эх, слаб умом наш Челубей! Одной лишь хитростью пробавляется, бедолага.
Яков глядел на заросшего длиннющей бородой, обтрёпанного ветрами Пятиглавой горы ушкуйника, спрашивал тихо:
– Или не доволен жизнью, Тишилка? Или не счастлив?
– В рабстве-то? – фыркнул Вяхирь. – Нет, это не по мне. А ты, Яшка, тож не думай, будто свободен. Зубейда на тебя невидимые цепи надела. Прехитрые и прелукавые цепи. Да и на что ты ей нужен? Разве как боров свиноматке, на развод…
– Брось, – отмахнулся Яшка. – На развод не на развод, а я не стану век в рабах у Челубея ходить. Воли хочу так же, как и ты.
Мамая наконец дождались. В день его появления, ещё засветло Яков приметил двух конников, поднимавшихся на гору по каменистой стёжке. Оба были одеты по обычаям этих мест, и сидели на хороших, но неприметных конях – и сами животины невелики статями, и сбруя небогата. Челубей и его нукеры встретили гостей радостно, но без пышности, и потому Яков подумал, что двое конников, должно быть, посланцы, которые возвестили хозяину Пятиглавой горы о скором прибытии Мамая.
Первым делом гости направились на капище, поклониться идолам. Пока один щедро орошал истуканов маслом и вином, другой стоял в сторонке и жмурился, будто кот, подставив лицо тёплому солнышку, ведь денёк выдался погожим.
Яков всё хотел при случае спросить у них, когда же приедет Мамай. Хорошо, что не спросил! Вот опозорился бы! Вот была бы стыдобища! А ближе к вечеру Зубейда случайно обронила, дескать, Мамай прибыл, и это большая радость.
– Прибыл? Когда? – изумился Яков. – Почему же я его не видел?
– Видел, – невозмутимо отвечала Зубейда. – Недавно. На священной поляне. Он кормил богов.
– Тот, кто плескал на истуканов масло и вино, это Мамай?
– Да.
– Но почему же нам всем не велели падать ниц, едва мы увидим его?
– Великому человеку без нужды наше подобострастие. Он приходит на нашу гору для отдыха. Он скромен, и от того величие его ещё лучезарней.
– Я ожидал другого. Не ему ли навстречу выслал Челубей посольство с дарами?
– Послов примет царевна Багдысу, жена Лучезарного. Она рассмотрит подарки и позже расскажет своему мужу, насколько эти подношения хороши. Сам же Лучезарный займётся теми делами, которые важнее. Он сейчас на поляне совета вместе с Челубеем. Там же находится и второй наш гость, прибывший вместе с Лучезарным. Это Ангулло, который очень хорошо тебе известен.
– Тибальдо Ангуэлло? – вскричал Яков. – Тограш?!
Больше ни слова не говоря, он кинулся к своей юрте, чтобы приодеться для приличия и поспешать на поляну.
– Беги, беги! – хохотала ему вослед Зубейда. – Да побереги глаза! Не ослепни от блеска Лучезарного!
Яков бежал вниз по склону горы. Далеко впереди меж стволов мелькало высокое пламя костра. Тропинка вела вдоль обрыва. Повинуясь странному внутреннему зову, Яков остановился, приблизился к краю пропасти. Тёмное пространство степи распростёрлось внизу. Ни дна, ни края не было у этой бездны. Она жила, она дышала в лицо Якова влажными зимними ветрами. И всё же нет, был у неё край – под самым обрывом у подножия горы Яков увидел множество огоньков. Их будто волнами невидимого моря пригнало к Пятиглавой. Яков присмотрелся, не слишком надеясь разглядеть что-либо в такой дали. Некое чутьё, которое выше разума, подсказывало, что внизу не только степняки. Зубейда сказала, что вместе с Мамаем прибыл Ангуэлло, но Яков нутром чуял – не генуэзцы там внизу, нет. Поразмыслив об этом, он снова заторопился на поляну, надеясь узнать, кто ещё из нетатар кроме генуэзца прибыл вместе с Мамаем.
Подданные Челубея сидели большим кругом. На фоне яркого пламени были хорошо различимы островерхие шапки. Отсветы огня плясали на смуглых лицах, отражались в чёрных глазах, блистали на металле ножен. Трещало пламя, ночной ветер завывал в голых верхушках деревьев, и этому вою вторила протяжная мелодия. Ястырь играл на длинной дудочке, похожей на пастушью свирель.
