— Я так не хочу, — вновь родная своевольная капризность послышалась в Дашкином голосе, — я хочу лично.
— Ах, вот как… — усмехнулся Сергей этой нежданной-негаданной дочерней настойчивости. — Что ж, приезжайте лично, девушка… Адрес вам, вероятно, известен.
— Нет, к тебе не хочу, — за этой мнимой вздорностью Сергей угадал ревнивое нежелание встречаться с Еленой.
— Ну, что ж, — согласился он после затянувшейся паузы. — Давай встретимся на улице. Когда ты хочешь?
— Завтра, — не раздумывая, заявила Дашка. — Завтра днем.
Как и ее мать пятнадцать лет назад, она не сомневалась в том, что любое ее условие будет принято.
— Завтра не выйдет, — сказал Сергей, — завтра я целый день занят.
— Нет, завтра, завтра, — заносчиво, но в то же время и неуверенно, на грани слез настаивала Дашка.
— Ну хорошо, хорошо, — поспешил согласиться Сергей, женских слез он не переносил, а эти предполагаемые девчоночьи воспринимались им вполне как женские. Он вспомнил чьи-то, не то вычитанные однажды, не то слышанные где-то слова о том, что мужчина зависит от дочери, в сущности, так же, как от любовницы или жены, и отметил справедливость этого наблюдения.
Сговорившись с Дашкой о времени и месте их завтрашнего свидания и уже положив трубку, он сообразил, что бессознательно назначил именно тот перекресток возле Лужников, где некогда встречался с Дашкиной матерью.
— На свидание пойду, — традиционно насмешливым голосом сообщил Сергей, воротившись из комнаты в кухню, впрочем, для иронии имелись основания, он как бы подначивал Елену, все улики налицо — и звонок, и долгий разговор, — какой, в самом деле, смысл кривить душой?
На этот раз, однако, Елена пропустила мимо ушей неуклюжее Сергеево подстрекательство. Деловито убирала она со стола посуду, споласкивала ее под краном, в лице ее, миловидном, но до обиды, до злобы на самого себя, не дорогом ему и не родном, он различил какое-то незнакомое ему выражение, какую-то неведомую замкнутость и отчужденность. Похоже, что он переборщил со своим ехидством…
— Послушай, — начал он глуповатым тоном, каким всегда признаются в неудачных шутках и бестактных розыгрышах, — это ведь Дашка звонила, дочь моя… ты даже видела ее, по-моему.
— Нет, не видела, — спокойно ответила Елена, вытирая стол. Какая-то непривычная итоговость, законченность сквозила в ее движениях.
— Что ж в самом деле, — злился Сергей, — уж и дочь не имеет права человеку позвонить?
— Имеет, конечно, — опять как-то безлично и равнодушно признала Елена.
— Так в чем же дело? Что за повод спектакли устраивать?
— При чем тут спектакли, — еще два-три точных, выверенных движения, и уборка закончена, порядок наведен, — не спектакли, а жизнь. Грустная жизнь, Сережа.
— Какая есть, — пожал он плечами, сознавая при этом, что нельзя с женщиной, даже нелюбимой и нежеланной, но все же близкой, разговаривать таким тоном.
— Вот это правда, — Елена достала из сумки пудреницу и, глядя в зеркало, спросила, — только мне-то она за что, эта грусть?
Сергей молча отвел глаза.
— Что молчишь?
Сергей не знал еще, к чему она клонит, хотя о причине этого внезапного бунта трудно было не догадаться.
— Мне ведь ничего от тебя не нужно, — Елена закрыла пудреницу, — только теплоты, и ничего больше… Хотя бы немного. Но ты даже на это не способен.
Она смотрела на него тщательно подведенными, вполне, можно сказать, красивыми глазами, просто и грустно смотрела, все верно понимая и все же надеясь краем души, что сейчас он опровергнет ее слова.
Сергей не опроверг. Он был бестактно, патологически искренен и не умел, кляня себя за это, подсластить пилюлю. Раньше еще пытался, а теперь не мог физически, язык не поворачивался, прилипал к небу.
— Все верно, — утвердилась Елена в своих самых горьких предположениях и щелкнула запором сумки, словно подводя итог несостоявшемуся выяснению отношений. Впрочем, отчего же несостоявшемуся — все выяснилось.
Сергей поплелся вслед за Еленой в прихожую, неловко пытался ее удержать. Елена, не слушая резонов, переступила порог. Потом замерла на секунду, вновь раскрыла сумку и, вытащив связку ключей, сняла с кольца один из них.
— Возьми, пригодится дочери, — и скрылась за сомкнувшимися бесшумно дверями лифта.
Сергей постоял на пороге, прислушиваясь к гудению умчавшейся вниз кабины, — произошло то, что было неизбежно, что должно было произойти, чего он ждал с часу на час и на что никак не мог решиться. Радоваться надо было тому, что инициативу Елена взяла на себя, понятное дело, ей ведь важно было запомнить, что она сама, по собственной доброй воле совершила этот шаг, — облегченно вздыхать полагалось. Он и вздыхал, и долгожданное облегчение испытывал, больно оно уж смахивало на внезапную душевную пустоту. Не такую тоскливую и гибельную, какую ощущал он в давние годы, когда ни пить не мог, ни есть, ни ходить, ни сидеть, а только лежать пластом, уткнувшись лицом в пыльное покрывало тахты, — нет, слава богу, не такую, такой пустоты уж, верно, не дано ему было вновь пережить, однако же весьма на нее похожую.