Капитан внимательно через очки посмотрел на синяк у Стивы под глазом.
— Насчет этого спору нет, — покачал он головой, — с этим я согласен, но штраф-то за это взять не могу.
— А вы за что-нибудь другое возьмите, — тут же нашелся Андрей, — если уж положено. Там, кажется, в суматохе кокнули что-то такое?
— Почему кажется, — капитан заглянул в протокол, — точно вам скажу: четыре фужера и три тарелки.
— Ни хрена себе, — присвистнул Вовик, — они теперь под нашу марку японский сервиз спишут.
Стива нервно его перебил:
— Да бог с ними! Мы сейчас же за все заплатим.
Капитан, усмехаясь своим мыслями, еще раз с любопытством профессионала оглядел Стивин синяк. И, кажется, остался доволен, правда, непонятно чем: то ли его размерами, то ли цветом. А может быть, некоторым его несоответствием интеллигентным чертам Стивиного лица.
— Заплатили уж, — с некоторым канцелярским шиком капитан отбросил в сторону бумаги. — И суть дела изложили. Чин чином, не в пример некоторым. Ясно, четко и последовательно. История-то доброго слова не стоит. Если вдуматься.
Друзья вновь крест-накрест обменялись недоуменными и даже настороженными взглядами.
— Кто? — верно истолковав эту переглядку, капитан многозначительно улыбнулся. — Нашлись люди. Гражданка одна. Не скрою, из себя очень даже ничего. Есть на что посмотреть. А главное — сообразительная, приятно слушать. Ни тебе слез, ни кокетства, ни разных бабьих фиглей-миглей. Всегда бы с такими гражданами дело иметь.
Стива, боясь поверить самому себе, спугнуть опасаясь столь явно оправдавшую себя надежду, глядел на друзей ликующими глазами. В сочетании с многоцветным синяком это торжество производило комическое впечатление.
— Надо бы, конечно, наказать вас по всей строгости закона, — капитан, словно опомнившись, придал своему голосу непроницаемую однозвучную сухость, — да наш город-курорт славится своим гостеприимством. — Он солидно помолчал.
— Какая все-таки приятная гражданка. И что главное — принципиальная! Всю правду резанула — не постеснялась. Учитесь, граждане!
Нежнейшим, целомудренным утром, словно и не известный курорт был вокруг, с его толчеей, соблазнами и грешными расчетами, а некая удаленная от суеты, уединенная, чистая местность, вроде обсерватории или монастыря, друзья вышли на улицу. Даже после непродолжительного заточения вновь обретенная воля ошеломила полнотой бытия, туманным еще, как будто затаенным светом, щебетом очнувшихся птиц в окрестной, неожиданно свежей листве, самим воздухом, настоявшимся за ночь в садах и скверах, ощутимым почти на вкус.
— Отбыли наказание! — Вовик раскинул здоровенные свои грабли навстречу восходящему, прямо из моря вынырнувшему солнцу.
— Приступаем к новой жизни!
Андрей ополоснул лицо возле крохотного домового фонтанчика и, не вытирая лица, посмотрел на часы.
— Лето, между прочим, кончилось. Поздравляю вас, коллеги, с началом учебного года.
Спешить им было некуда, никто не ждал их в этом городе, не нашлось у них здесь ни родных, ни приятных знакомых, даже крыши над головой не успели себе подыскать, если не считать, конечно, милицейской камеры, вот и шли они куда глаза глядят по трогательно захолустным улицам, одноэтажным, зеленым, вымощенным булыжником, вовсе не похожим утром на вместилище кипящей, жаждущей развлечений толпы.
Еще издали, выйдя на площадь, заметили верный свой «Москвич», сиротливо приткнувшийся в тени модернового ресторана, к которому не хотелось даже и приближаться. Как спина пожилого человека, как бы он ни крепился, неизбежно выдает усталость и тяжесть прожитых лет, так и на багажнике «Москвича», на исцарапанных и помятых задних его крыльях, на стекле, покрытом слежавшейся, запекшейся пылью, читались следы непомерных трудов и одинокой неухоженности. Не сговариваясь и не глядя друг на друга, приятели образ своей собственной судьбы готовы были увидеть в этой машине, когда-то завидной, лучшей из возможных, заставлявшей смотреть ей вслед…
Приблизившись к автомобилю, друзья застыли в изумлении: поперек капота, давно не мытого, утратившего натуральный свой колер, лежали цветы — тяжелые астры и мохнатые, подувядшие за ночь гвоздики.
— Сюрприз к освобождению, — Андрей сделал вид, что хочет воткнуть астру в петлицу несуществующего пиджака, — где это я уже видел эти цветы?..
— И я, — всем своим побитым, несчастным лицом улыбнулся Стива, как бы продираясь улыбкой сквозь ссадины и синяки.
Друзья сели в машину и не спеша покатили по площади, будто совершая круг почета, положенный победителям какого-нибудь известного многотрудного соревнования. Впрочем, для победителей выглядели они неважно, небритые, похудевшие, даже на посторонний взгляд, опустошенные и усталые. Все сказалось — и гонка на пределе ресурсов, и нервотрепка, и обиды, и бессонная ночь под замком. И вместе с тем, впервые за последнюю неделю не то чтобы спокойствие, но какое-то мудрое умиротворение отпечаталось на их лицах.
— Осень, друзья мои, — произнес Андрей, словно признаваясь в чем-то, — никуда не денешься, осень.