Степе вдруг захотелось, чтобы этот день запомнился навсегда. Он бы, наверное, запомнился и так, но первый в жизни глоток алкоголя просто обязан врезаться в память и остаться там до глубокой старости, – так, по крайней мере, рассудил Новенький. Кроме того, ему почему-то не хотелось разочаровывать Крюгера, который впервые за всё время их знакомства не дергался, не истерил и каждые две минуты не менял настроение на противоположное по смыслу.
Витя просиял, показал свободной рукой знак «о-кей», увиденный им в каком-то фильме про ковбоев, и потянул алюминиевое колечко. В последнюю долю секунды Крюгер остановился и оглядел друзей. Ему хотелось сказать им что-то теплое и важное, но он не знал, как, – и поэтому выразил этот порыв как умел, по-крюгеровски.
– Ладно, пацаны, давайте! За нас с вами и за хуй с ними, поняли!
Витя резко, как парашютист, рванул кольцо. Нагретая солнцем и растрясенная в кульке, его первая в жизни банка пива зашипела и выпустила пенный фонтан ему в лицо.
– Блять! – заорал Витя, хватая струю ртом.
Пиво оказалось горьким и противным, как прокисший квас. Крюгер подавился, закашлялся, мысленно проклял всю затею и уже хотел было швырнуть банку в Гребной канал, – но сделать этого не успел.
– Дай сюда, – Новенький выхватил банку и сделал из нее осторожный глоток.
Шаман вдруг взял пиво у него из руки и тоже отпил.
Пух вскочил, с мрачной решимостью забрал у Саши банку и молча к ней приложился.
– Харэ тару задерживать, – у Крюгера наконец появился шанс к месту использовать все алкашеские поговорки, которые он неоднократно слышал от папы Сережи. Он выхватил у Аркаши банку, допил остатки и оглушительно рыгнул.
– Ребят, – вдруг тихо сказал Новенький. – Вы не спрашивали, но я расскажу всё равно. У меня маму убили. Я не знаю, кто, – она на работу ушла и не вернулась. Ее потом разрезанную нашли. А папа после этого таблеток наглотался и умер тоже. Он с сигаретой был, дом спалил. Бабушка меня успела вынести. И Машку.
Все замолчали.
Каждый вдруг понял, что завтра ничего уже не будет так, как было сегодня.
Словно закончился последний день лета.
– Хорунжая, ну тебя чему в мединституте учили? Дергается и дергается, нормальная мышечная реакция для комы второй степени… Он же не атоник или, упаси господи, не арефлексик.
– Юрий Ашотович, да он страшный очень. Я не могу прям, с души воротит. Кажется, схватит сейчас. В палату через не могу захожу. А он точно, ну, не вскочит?
– Заладила, а… Зрачки проверь, сразу станет понятно, вскочит или нет.
– Я боюсь… Ой, он что, губами шевелит?!
– Да ничем он не шевелит! Знаешь, всё: иди покури и успокойся. Зайди в ординаторскую по дороге, скажи Арсланову, что я просил его твой обход завершить.
– Он правда как будто говорил что-то, Юрий Ашотович! Я вам чем угодно клянусь! Шепелявил только.
– Это стридорозное дыхание, Хорунжая. Еще один характерный симптом комы второй степени. Иди отсюда, не нервируй меня. Кого только не выпускают сейчас… Неучи одни!
«Неучи».
«Научить».
«Я научу».
«Я тебя научу».
– …Борис Ельцин издал указ номер пятнадцать семьдесят восемь «О безотлагательных мерах по обеспечению режима чрезвычайного положения в городе Москве». Виктору Ерину, Николаю Голушко и Павлу Грачеву предписано в кратчайшие сроки создать оперативный штаб по руководству воинскими формированиями…
– Товарищ майор, это что ж творится-то? – рябой низкорослый капитан, фамилии которого Азаркин не запомнил, пучил глаза в телевизор и выковыривал несуществующую сигарету из пустой пачки «Петра I». Руки его тряслись крупной дрожью.
Товарищ майор очень хотел бы выяснить, что творится. Куда делся из гаража Шаманов – он ведь, судя по окровавленному одеялу, точно там был, но как-то успел ускользнуть, пока во дворе стояли ор, суета и крики про ментовской беспредел. Куда исчез его друг-алкаш. Куда пропали опера, отправленные следить за мелким сучонком. Как скоро гражданская война докатится из Москвы до южной части страны. Но больше всего товарища майора интересовало, что́ стоит рядом с ним на пороге дежурной части РОВД Октябрьского района города Ростов-на-Дону. То, что это был не ученик 8-го «А» класса школы № 43 Чупров Сергей Вадимович, было уже понятно – что бы по этому поводу ни говорило свидетельство о рождении задержанного.
