— Пусть прислушаются ваши уши, откроются глаза. Ваших сыновей заставят искать желтые камни, а красивых девушек заберут себе в жены. Дети уйдут от вас. Им остригут волосы, наденут на глаза стекла, чтобы не стыдно было насмехаться над стариками. Кто сошьет одежду? Кто выделает шкурки зверя? Кто позаботится о вашей старости?
— Да… Да…
— Почему молчит человек, видевший жизнь больше других? — Глаза оленевода остановились на Гермогене. — Или подарки чужих стали дороже своего народа? Или уста мои сделались говорящими неправду?
Все ждали, что скажет мудрый старик. Гермоген долго набивал трубку.
— Верно, много видел я зим, но глаза мои не покинула зоркость. К старому сердцу подступает стужа, но его не подернула корочка льда. Я видел, как в распадках среди густых лиственниц пробивались молодые березки. Нынче там высится белоствольный лес. Пусть растет береза. Она даст нам бересту для посуды, крепкие полозья для нарт и жарко пылающие дрова в очагах. — Он замолчал и устало опустил голову.
— Однако, олений зад умнее твоей головы. Он защищает его от волка. А ты подставляешь горло хищнику, — Громов насмешливо оглядел Гермогена. — Где же береста, которую ты снимаешь с березы? Я вижу на тебе одежду, что дает олень, и варишь ты его мясо. Не видно на тебе и таких товаров, какие привозили купцы.
— Добрые товары возил купец, — тоскливо вздохнул каюр Александров. — Хорошо, однако, выпить бутылочку спирта, а можно и две. Так еще лучше.
Громов ухватился за слова бывалого каюра.
— Купцы не лживые люди! Старая власть не надсмехалась над таежными жителями. Вы давали пушнину госторгу, но я не вижу винчестеров у охотников, красивых бус у девушек, новых покупок в ваших жилищах. Вы сами выслали представителя новой власти. Сколько раз он обманул вас? Разве истлел ваш рассудок и пепел запорошил глаза?
Маленький, юркий охотник выплеснул остатки чая, крякнул:
— Обида делает тебя неслышащим, — заговорил он раздраженно. — За пушнину мы получили все. Верно, были худые люди, но их выгнали, и власть спасибо сказала. — Он наклонился к очагу, прикурил от уголька. — Человек, слышавший плохо, может сделаться лжецом.
Громов не сдавался.
— Разве не валяются в тайге оленьи головы, отрезанные неумелыми руками? Разве Среднекан не сделался русским? Там строят дома, склады. Разве белоголовый не забрал самую красивую девушку? Или не уходят молодые в новые школы самовольно? Может, вы забыли, как украли у старшины Винокурова девку и увезли на Большую землю?
— Да, да. Зачем нам новая власть? Тайга велика. Надо уходить в горы, — пробурчал Александров.
— Правильно говоришь, — сощурился Громов. — Мои стада пойдут на север. Кто хочет, может идти со мной. Неимущим я дам оленей, хозяевами сделаю. Пусть чужие останутся без мяса и нарт. — Он повернулся к Маркелу.
Маркел поглядел на отца, но тот не поднял головы.
— Дичь возвращается туда, где она вывелась. Даже куропатка не оставляет своего места, — зажмурившись, ответил робко Маркел. — Я пасу чужие стада, но живу на своей земле.
Громов изменился в лице.
— О холодной ночи думают днем. — Он с ненавистью покосился на батрака. — Если спит мудрость, тогда не до сна желудку. На кого вы рассчитываете? На Ве-Ке-Пе? Ему не до наших очагов. Все одни обещания. Где много слов, там мало правды…
— Я знаю, кто Ве-Ке-Пе, — это Федот, Куренев — учитель, мой внук Миколка. Вот кто! — Гермоген поглядел на стариков. — Когда это было, чтобы бедняк-сирота поехал учиться и директором школы сделался? А?.. Кто отбирает у богачей излишки и делит среди бедняков?
— Рано каркаешь, старый ворон! — оборвал Громов старика. — Сохатый не сломал рога, и у него есть еще сильные ноги. Иди, служи чужим людям, пока тебя держит земля…
— Пойду, пожалуй, — ответил Гермоген. — Если весеннее солнце согнало снег, то глупо осколку льда стремиться задержать зиму.
— Чего же стоишь? Иди!..— уже закричал Громов. — Маркела с собой забери. Он отъелся на хозяйском мясе. Забылся вовсе…
Поднялся старик Слепцов. Он подошел к двери и распахнул ее ударом ноги:
— Однако, это ты забылся. Разве ты хозяин здесь и тебе принадлежит мое жилище?
Громов схватил одежду, сумку и хлопнул дверью. Скоро донесся его озлобленный крик на оленей.
Старики посидели, помолчали: случилось такое, чего еще не бывало в тайге.
Прав, видно, Гермоген. Новые мысли, как молодые побеги березки, теснили старое представление о несокрушимой власти тойонов…
Прошло два года. И снова осень. Пожелтела тайга, но к обеду солнце согрело землю. Только в тени еще белели пятна инея, точно рассыпанная соль.
Канов возвращался с горного участка «Борискин». Кто не встречался с ним последние годы, ни за что бы не узнал в нем всегда растрепанного, неопрятного бородача. На нем чистая гимнастерка, галифе, болотные сапоги. Волосы его были гладко зачесаны, а аккуратно подстриженная клинышком бородка придавала ему интеллигентный вид.
