Стремительнее расщеплялась толпа, оставляя от себя только пустошь перед рельсами с несколькими домами сзади, и продолжала она расходится до тех пор, пока от нее почти никого не осталось. Лишь горсть людей пережидала на поляне, глядя в сторону набиравших скорость вагонов. Поезд уже тем временем почти скрылся за горизонт. Филипп думал о людях, которые сейчас сидели в последнем дребезжащем отсеке поезда. Неважно было, что бы с ними не произошло, он все равно об этом не узнает, для него их последние следы остались здесь, среди пустыря.
Из панорамного окна на третьем этаже центральная площадь казалась по-странному расстянутой: она была то из одного угла неприлично перекошен ной, то с другого – совсем сжатой, и когда получалось выглядывать в это окно, то смотрящий не сразу понимал: на его ли лице вылезал этот большой бугорок, или отражение росло столь убедительно, но почему-то зрителю при любом выводе хотелось обхватить округлость своей головы. Сложно было сказать, почему, ведь с позиции человеческого взгляда, неуклюже глядящего только вдаль, картина и так расплеталась во все стороны. Но именно отсюда грунтовые дорожки слишком подозрительно, словно глумясь над зрителями, кривились в дугу по краям. Тропинок было немного, а большинство из них пропадали за тополями, густо разросшимися в середине июня. Единственная обозримая часть площади была усеянна плотным слоем засорного пуха. Эти хлопья загорались, как выходило по подсчетам наблюдателя, раз в неделю, именно когда пуха наваливалось ровно столько, что перешагивать его было уже невозможно. Дети от безделья начинали искать повод себя чем-то занять, из-за чего поджигание становилось необходимым скорее ради привычки, от нечего делать, вроде сволять дурака. Пламя, подхватывая их тоску, тоже уже давно перестало хлыстать вокруг памятника – похоже, какому-то ученному – теперь оно издыхаючи выплевывало последние свои силы, меркнув, едва его насильно пускали. Для зрителя это точно не было выражением- волны огня, что ли, расстраивались сильнее от каждого своего пуска, пока хлопья все больше торжествовали. За памятником, ктоторый находился в самом центре обзора, находилась стоявшая на рестоврации еще с момента ее постройки, церковь с отблескивающими куполами.
От ленивого интереса хотелось разглядывать чужие лица, которые то и дело вылезали перед деревьями и тут же ускользали на другую сторону. Даже легкий взгляд не понимал, откуда все время являлись новые, и, глядя на проходимую площадь, можно было для каждого из них придумать аляповатую историю. Кто-то, очевидно, ненавидел свою жизнь и шел в укромное место, где было бы приятно, ну хоть даже, скажем, застрелиться, а кто-то среди проходимцев шел грустно, но как-то грустно-взбодренно, притоптывая мелодию из головы. Были его шаги витеиватыми, как после тяжелой и ответственной ночи, за которую его следовало бы вознагродить еще одной такой же. Но подобных людей было немного. По большонству можно было сказать только то, что они идиоты. Конечно, с такими людьми было особо сложно, ведь если человек скромный в своем самовыражении хотя и наравил потратить чужое время, чтобы додумать за него сюжет, то с глупыми лицами так выходило лишь на первых порах. Потом взгляд замечал схожесть лиц со станка, печатвшего где-то пустовзглдных для массовки спектакля, и интерес к этими жертвами лопался. Как на зло, в день попадалось по несколько сотен именно таких, смотрящих и не всматривающихся, или думающих но не тугодумно задумывающихся. Человек же задумчивый, особенно с телефоном в руке или какой-то болтушкой, идущией с ним поблизости- вот кто, в отличие от них, был настоящим бриллиантом.
Глядя на них, Филипп не мог придумать другого развлечения, как навеять как раз одному из прохожих иную, уведенную от реальности судьбу, а может попробывать угодать с истинной, хотя нет, чаще только придумать слезотачивую и полную раскаяния, но заканчивавшуюся до того смешно, что сам выдумщик начианал хохотать на всю палату. Он бы так и бросился к окну, чтобы крикнуть выцеленному свою фирменную остроту. Бросился бы, непременно, если бы ему было дозволено. Хотя, учитывая его положение, указы медсестер не вставать звучали скорее как притворстово, словно у пациента не хватало ума самому понять свое положение. Обиднее было каждый раз, улавливая скрип открывающейся двери и последующиеся протоптывания, напоминавшие стук копыт, слышать вопрос, который прерывал поток людей в час пик «все по прежнему, Филипп?» Так и хотел огрызнутся чем-то резким и глупым, вроде мыслей «куда бы я делся?» А ведь к другим, как на зло, приходили в и так не людное время.
