Яков Шехтер
ПОСЛЕДНИЙ ИСПАНЕЦ
Эту историю рассказал мне Бахья Каценеленбоген, представитель одной из лучших фамилий Бней-Брака. Сефардское происхождение матери придало оливковый оттенок его коже, ашкеназские гены отца проявились в рыжем цвете бороды. Он получил блестящее образование и, закончив ешиву, полностью погрузился в изучение Талмуда.
Мы соседи по дому. Бахья живёт в квартире на первом этаже, выходящей в крохотный садик из двух деревьев и нескольких кустов роз. Наши дети учатся в одном классе, а после школы вместе играют на улице. Постепенно сдружились и мы.
Бахья любит возиться в саду и, как видно, знает толк в этом деле. Перед праздником Суккот он снимает с деревьев тяжелые золотисто-зелёные этроги и раздаёт соседям. Из лепестков роз он варит варенье, пробовать которое сбегаются дети всего дома.
Однажды я застал его рассматривающим только что срезанный цветок.
- Удивительно,- сказал Бахья, передавая мне розу, - как через любую вещь проступает гармония мира.
Бросив взгляд на моё лицо, он улыбнулся.
- Нас окружают мириады вариантов действительности. Каждая мысль - это первичная фиксация одного из них. Произнесённая вслух, она материализуется окончательно, пополняя мир новой реальностью.
Я ещё пытался уловить ход его рассуждений, когда Бахья внезапно перешёл к рассказу.
- Первую субботу после бар-мицвы я провёл у своего сефардского деда. Вечером он отвёл меня в кабинет и, усадив в кресло, принялся читать вслух комментарии к недельной главе Торы. Дедушка был уже стар, и чтение продолжалось бесконечно долго, часа два или три. Потом я понял: он ждал, пока все заснут, чтобы приобщить меня к семейной традиции.
Я был слишком молод, и мне казалось, будто всё можно повторить и ко всему вернуться. Поэтому некоторых деталей рассказа я не запомнил, а другие пропустил мимо ушей. - Наши предки ушли из Испании пятьсот лет тому назад, - начал дед, - вместе с доном Абрабанелем.
Глава рода, Бахья бен Моше Акоэн, врач губернатора Арагона, не захотел сохранить положение и богатство в обмен на крещение. Дед положил мне на колени коробочку из тёмного дерева. С трудом приподняв крышку, я вытащил тяжёлый ключ с филигранной ручкой из замысловато переплетённых колец. Поверхность металла была основательно изъедена ржавчиной. - Это ключ от ворот нашего родового поместья,- сказал дед. Я получил его от своего отца. Когда-то вместе с ключом передавали план дома, на котором был отмечен тайник. Перед уходом в изгнание в нём укрыли то, что не смогли взять с собой. - План потерялся ещё у отца моего деда. Он был известным человеком, раввином амстердамской общины. Его вместе с женой, твоей прапрабабушкой, изобразил на своих картинах сосед по кварталу, знаменитый голландский художник. - В тридцать восьмом году я, последний носитель древней фамилии, перебрался на Святую Землю. Я поселился в Бней-Браке и женился на девушке из старинного рода иерусалимских сефардов. У нас родился только один ребёнок - твоя мама.
Дед положил руку на моё плечо. Она слегка подрагивала, и от неё исходил еле слышный аромат нюхательного табака.
- Ты первый сын у своей матери,- сказал он. - Ключ и предание теперь принадлежат тебе.
Через несколько дней, выходя из синагоги, дед вдруг подня свою палку и, словно обороняясь от хищной птицы, несколько раз взмахнул ею над головой, пытаясь другой рукой удержать рвущееся на части сердце.
Долгие годы мне снился дом во всех его подробностях. Дед водил меня по
комнатам, мы поливали розы в саду и в конце сна обязательно проходили мимо
стены с тайником. Мы проходили, не останавливаясь и не прерывая специально
затеянного разговора. Мы просто мерили шагами тусклые плиты пола, и дед,
словно ненароком, прикасался рукой к условленному месту.
От дома, скорее всего, давно не осталось следа. Но с годами слова предания
превратились для меня в действительность не менее осязаемую, чем железные
кольца ключа.
Самым простым выходом из такого состояния была бы поездка в Арагон. Но как раз этого я и не мог сделать. Ведь мой предок, Бахья бен Моше Акоэн, был одним из тех, кто подписывал знаменитое постановление раввинов, запрещающее еврею пятьсот лет ступать на землю Испании. В нашей семье запрет соблюдался неукоснительно. Женитьба и рождение первых детей перевели моё внимание на проблемы иного рода. Дом отпустил меня, и несколько лет я прожил спокойно, лишь изредка возвращаясь к нему сердцем, словно перелистывая страницы любимых комментаторов. Однажды утром я проснулся от колокольного перезвона. В
Бней-Браке нет ни колоколов, ни колоколен, и я сразу понял,что эти звуки
доносятся из Сан-Хуана. Тот день был днём окончания запрета. Родовое
поместье звало меня.
Название "Сан-Хуан" я запомнил абсолютно точно. Атлас,найденный в
библиотеке деда, сам распахнулся на карте Испании.
В провинции Арагон, неподалёку от Толедо, я сразу обнаружил
Сан Хуан дель Монте.