Смотрят ли на нас люди? Не знаю: внутренний мир вопросов и сожалений становится моим прибежищем. Фарид ведет нас вперед. Все, что я чувствую, это трудный подъем вверх по холму, неясное, тошнотворное ощущение жары и пота, солнца и пыли. Я возвращаюсь в мир колеблющихся в раскаленном воздухе очертаний улиц Лиссабона только когда кто-то называет имя Симона. К востоку колокольня церкви Святой Катарины стрелой упирается в небо. Невысокая женщина с мрачным лицом, с белым платком на голове, с криками бежит в нашу сторону. Она с ужасом смотрит на кровь, пятнающую одежду Симона, блюет, встав на колени. Какой-то старик говорит нам, что это старшая сестра сожительницы Симона. Он указывает на дом с провисшей крышей:
— Они живут на втором этаже.
Мое отчаяние усиливается и, кажется, вырывает меня из происходящего. Подруга Симона — тоненькая и смуглая, обладающая естественной совершенной грацией, приглашает нас в дом, обнаруживая слишком суровый для столь юной женщины профиль. У нее умные глаза, она одета в просторную розовую тунику. Чувствуется в ней несокрушимая воля, напоминающая мне о Резе. Но она еще совсем девочка.
— Это Граса, жена Симона, — сообщает сестра.
Когда я рассказываю о судьбе, постигшей ее мужа, Граса подбегает к окну, чтобы взглянуть на него. Ее руки судорожно цепляются за подоконник. Вой, рвущийся из ее груди, напоминает звериный, словно она зовет потерявшегося детеныша с силой всего своего нутра. Она обхватывает руками живот, и я в единое мгновение захлестнувшего меня ужаса осознаю, что она беременна.
Как только первая волна горя спадает, я говорю ей:
— Твое имя было последним, которое он произнес.
Мы спускаемся на улицу. Люди расступаются. Она падает на колени и гладит Симона по лицу, успокаивая его словами о Христе и их будущем ребенке. До меня доходит, наконец, очевидное: она — старая христианка.
С силой отчаяния сестра неожиданно толкает Грасу к нам с Фаридом.
— Расскажите нам все о смерти Симона! — требует она.
Я объясняю — голосом, принадлежащим кому-то иному: Берекия скрылся глубоко под доспехом моего тела.
Граса теряет дар речи. Ее рот приоткрывается, в глазах читается пустота и отчаяние. Ее сестра, сжав кулаки, спрашивает:
— Где нам искать правосудия?
Я мотаю головой:
— Как только я отыщу этого северянина, я дам вам знать.
Мы с Фаридом с ног до головы забрызганы кровью Симона. Добродушные соседи помогают нам отмыться, дают нам новые рубахи и сумки, угощают сыром и вином.
Слишком уставшие, чтобы протестовать, мы охотно принимаем их дары. Разомлевшие от вина, двигающиеся шатающейся, неуверенной походкой, мы входим в центральную часть Лиссабона, словно оставляя за спиной библейский пейзаж.
Вернув тележку, мы бредем по Маленькому Иерусалиму подобно призракам. Напротив лавки красильщика, где когда-то было здание еврейского суда, я принимаюсь отпечатками ступней в пыли писать на иврите «Авраам». Потом «Иуда». Через некоторое время Фарид начинает беспокоиться. Он замирает, повернувшись лицом на восток, словно флюгер.
— Идем домой, — показывает он.
Я разворачиваюсь к западу и следую за опускающимся над этим проклятым городом солнцем. Сегодня вечером, спустя неделю после начала Пасхи мы должны читать Зохар, встречая рассвет нового дня. Но у нас больше нет копии священного текста. А даже если бы и была…
— Нет, не домой! — выкрикиваю я, распространяя запах алкоголя.
Я упрямо тащусь вперед, пока мы не находим на мощеных улицах Маленького Иерусалима пятно крови Симона.
— Еще совсем недавно эта бурая корка жила в его теле, — жестами показываю я Фариду.
Он трясет головой, словно это и так очевидно. Но я просто не могу в это поверить, вспоминая события этого дня в обратном порядке, — как будто читая книгу задом наперед. Предупреждение Симона насчет графа Альмирского звучит у меня в голове, словно бы в сопровождении мерного ритма, отбиваемого на мавританских бубнах.
Фарид говорит мне руками:
— Давай вернемся в Альфаму. Нам надо как-то найти Диего… предупредить его, что этот северянин непременно убьет его, как только найдет.
— Нет, Диего и близко не подойдет к своему дому, и найти его мы не сможем. Мы идем во дворец Эстош. — Он мотает головой, и я беру его за руку. — Ты мне нужен. И никаких возражений.
Как только мы с Фаридом выходим на Россио, вокруг нас взвихряются пепел и зола костра, в котором горели тела евреев. Поначалу кажется, что это единственное напоминание, оставшееся от горы христианского грехопадения, и я думаю: «Наши убитые соотечественники отныне живут лишь в нашей памяти».
Однако, Фарид замечает, что это не совсем так.
— Посмотри на землю, — говорит он жестами, указывая носком башмака на швы между камнями мостовой.
Человеческие зубы. Должно быть, тысячи их рассыпаны по всей площади, застрявшие в трещинах и углах. Я поднимаю глаза и вижу, что всюду, встав на четвереньки, ползают женщины и дети, собирающие эти останки, словно какой-то немыслимый урожай. Несомненно, они будут хранить их как амулеты против чумы.
