Последний каббалист Лиссабона полностью

Губы моего учителя сложились так, словно он вознамерился разразиться проклятиями.

— Думаю, ты должен изменить свое решение, — сказал он.

— Ты покупаешь драгоценности? — изумился я.

Я посмотрел на тетю, ожидая возражений, но она была занята: просматривала Псалтырь, которую недавно скопировала для христианского аристократа, выискивая возможные ошибки.

Вновь повернувшись к дяде, я добавил:

— Если бы у нас было столько денег, мы бы могли закрыть лавку и уехать из этой пустыни на несколько недель.

Мой учитель кинул на меня угрожающий взгляд.

— Сапфир, добытый во времена рабби Соломона ибн Габироля, — пояснил он.

Дядя сказал фразу на иврите, за исключением самого слова safira — по-португальски.

Соломон ибн Габироль был величайшим еврейским поэтом одиннадцатого века родом из Малаги.

— Боюсь, я потерял ход твоей мысли, — сказал я.

— Петах ет ацмеха шетифатех делет. Открой себя, чтобы открылась дверь, — ответил дядя.

Таким образом он обычно предлагал мне помолчать и поискать ответ в себе.

— Еще слишком рано для твоих таинственных советов, — возразил я.

В ответ он наполнил мой стакан водой.

— Пей, и злоба не омрачит твою душу. Жидкость выведет желчь из твоего тела.

— Еще немного жидкости — и я утону, — отвечал я.

— Ты утонешь, когда тебя накроет волна океана Господня. — Поднеся палец к губам, он попросил тишины. Повернувшись к Карлосу, он замогильным голосом сообщил: — Но ты же понимаешь, что safira может быть и потерян.

— Это мое дело.

Мой учитель пересадил Иуду со своих колен на одну из многочисленных персидских подушек.

— Вот так вот, — сказал он и добавил, обращаясь уже к отцу Карлосу: — Я имею в виду, потерян навсегда! Ты подвергаешь себя опасности такой точкой зрения.

Пока он говорил, я, наконец, понял, что они вели беседу вовсе не о драгоценных камнях. Safira означало сефер, «книга» на иврите. Несомненно, речь шла о покупке труда рабби Соломона Габироля и вывоза его из Португалии. Но к чему эти предосторожности у нас дома, где не было глаз и ушей старых христиан?

Отец Карлос с сожалением покачал головой и поднялся, чтобы уйти.

— Одно предупреждение: я не оставлю попыток переубедить тебя, — упрямо сказал учитель.

Священник осенил себя крестным знамением. Рука у него при этом дрожала. В попытке успокоить дядю он весьма неудачно пошутил:

— Твоя каббалистская волшба не пугает…

Мой учитель вскочил из-за стола, яростно глядя на Карлоса. Казалось, всякое движение в комнате прекратилось, испугавшись его гнева.

— Я никогда не занимаюсь магией! — сказал он, назвав запретное действо еврейским понятием кабала маасит, практическая каббала. — Тебе бы следовало знать это, друг мой!

Он имел в виду времена, когда отец Карлос попросил дядю создать для него амулет, чтобы убить клеветника, распустившего слух о том, что священники втайне хранят верность религии Моисея. Разумеется, дядя отказался, но, тем не менее, лично обратился к рабби Аврааму Закуто, королевскому астроному, чтобы убедиться, что злодей замолчал навсегда. Он подошел к очагу и посмотрел на огонь сквозь кончики пальцев. Топаз в его перстне с печатью в форме ибиса, символа Священного Писания, лучился мягким светом.

— Когда Адам и Ева родились в Раю, тела их были покрыты ногтями от макушки до пят, словно броней, — проговорил он и добавил, повернувшись к Карлосу: — Ногти на наших руках — все, что осталось от былой защиты. Ничтожная броня, как ты считаешь? Слишком тонкая, чтобы удержать оружие церкви.

Священник передернул плечами и опустил глаза.

— Она не спасет тебя, если они найдут сапфир.

— Он мне нужен, — печально сказал отец Карлос. — Ты должен понять. Это последний… — Он не договорил, только добавил сухо: — Мне пора. Нужно еще подготовиться к мессе.

— Ублюдок! — заорал дядя. — Ты отнимаешь safira у детей, ты отнимаешь его у Бога!

Он повернулся к Карлосу спиной, и тот, кивнув остальным в знак извинения, ушел.

— Ты должен был проявить понимание, — сказал я дяде. Он только отмахнулся от моей критики, и тогда я спросил: — Почему ты говорил с Карлосом на тайном языке? Дона Менезеш ни за что бы вас не услышала. К тому же, она наверняка знает, что мы все еще практикуем иудаизм. Если бы ее это волновало, она уже давно донесла бы на нас.

— Священник никому не доверяет. Он говорит: «Даже мертвецы носят маски». Чем больше я узнаю, тем больше склоняюсь к тому, что он прав. — Он почесал макушку и нахмурился. — Пойду засвидетельствую доне Менезеш свое почтение.

Он глянул на меня повелительно и вышел вон.

— Как быстро люди забывают, — заметила тетя Эсфирь.

— Ты о чем?

Она сбрызнула шею розовой водой и повязала шейный платок.

— О чуме. Она исчезает на несколько лет, и каждый раз люди думают, что это новое искушение дьявола. — Она провела дрогнувшей рукой по лбу, словно обдумывая собственные слова. — Возможно, это благословение свыше — наша способность забывать. Представь, если бы…

— Ни слова, ни жеста, ни шрама я не забуду!