Годы назад Фарид был уверен, что изображение Мордехая в последней Агаде моего дяди было выполнено с моего лица, что это я был запечатлен в виде спасителя евреев в Книге Эсфирь. Я думал, что это невозможно: на рисунке Мордехай был слишком стар.
Я полагал также, что даже если дядя
Но вчера, рассматривая иллюстрацию, я обнаружил нечто поразительное. Мордехай во многом напоминает меня теперешнего, двадцать четыре года спустя с тех пор, как дядя сделал рисунок. У нас одинаковые коротко остриженные волосы с проседью, усталые глаза, оба мы — уцелевшие свидетели трагедии.
Как видите, дядя оказался во многом провидцем, сумев нарисовать меня таким, каким я стал почти четверть века спустя.
Так что лишь сейчас я начал понимать, что учитель подарил мне высшее предназначение, провидя, что я, как еврейский герой древности, когда-нибудь начну борьбу за спасение своего народа.
Не сомневаюсь, что именно поэтому в видении, пришедшем ко мне вчера, дядя назвал меня Мордехаем. Он подразумевал не имя моего старшего брата, как я подумал сначала, но имя библейского спасителя нашего народа.
И все же, как, по его мнению, я должен был спасать их — я, Берекия Зарко, человек, больше не верящий даже в самое существование Бога?
В ваших руках лежит ответ: я подозреваю, дядя чувствовал, что только его чудовищная смерть подвигнет меня написать эту самую книгу, которую вы теперь читаете. Что лишь его вынужденный уход из мира сущего заставит меня признать, что наше время в Европе вышло. Что лишь самая страшная трагедия убедит меня умолять всех евреев — всех до последнего, неважно, новых христиан или нет, — отправиться туда, где мы будем вне досягаемости инквизиции и прочих ужасов, которые могут измыслить для нас.
Поскольку единственное, в чем можно быть уверенным насчет европейских монархов, так это в том, что у них нет недостатка идей, касающихся евреев. Мы являемся им в самых страшных ночных кошмарах.
Если вы не признаете, что существует хотя бы малейшая возможность того, что эти домыслы имеют вес указов, в таком случае я желаю вам всего наилучшего в вашем одиночестве.
Очевидно, вы никогда не знали никого, равного по духовной силе моему дяде, с самоотверженной и безусловной любовью к вам, готового пожертвовать собой ради вашего спасения.
Или, возможно, уместнее было бы пожалеть о собственном жалком даре писателя: мне не удалось своей сказкой убедить вас в том, что господин Авраам Зарко действительно жил на свете. Приношу свои извинения. Но, скажу вам, вы должны найти в себе мужество поверить мне: на свете существуют мужчины и женщины, полные решимости отдать свои жизни ради грядущих поколений — детей, которых они даже не узнают.
Так что я ошибался, объясняя годы назад Ране Тижолу, будто дядя верил в то, что о евреях в Португалии еще можно говорить в будущем времени. Он уже тогда знал, что и в Иберии, и прочих христианских странах Европы у нас осталось только прошлое. Можете ли вы поверить, что запланированный им переезд в мусульманскую землю, в Турцию, был всего лишь капризом?
Ни случайностей, ни совпадений…
Возможно ли такое?
Как бы то ни было, я решился рассказать о своих догадках Фариду, и в ответ он показал мне:
— Но тебе не кажется, что твой дядя мог бы сделать для евреев гораздо больше, будучи живым?
Хороший вопрос. Видимо, события развивались слишком быстро, чтобы дядя сумел их контролировать. И, как я и говорил, он мог увидеть свою истинную цель во вспышке вдохновения как раз в тот момент, когда Диего набросил четки ему на шею.
Не сомневаюсь, он верил, что Господь сумеет распорядиться его смертью лучше, чем жизнью.
В любом случае, иного ответа, кроме веры, жгущей мое нутро, у меня нет. Но даже если моя теория ужасающе неверна, я все равно не смею опустить перо или разорвать эти страницы. Я не могу оставить выживание евреев на милость европейских правителей, раз за разом показывавших, что в них нет чувства справедливости. Потому что, даже если я ошибаюсь, даже если я читаю слева направо, даже если мой наставник был слишком утомлен переживаниями из-за Резы, чтобы сопротивляться Диего, можете ли вы быть уверены в том, что когда-нибудь христиане не придут за вами, за каждым из нас? Что предатели вроде Диего не придут им на помощь?
Так мы наконец добрались до Диего и, вероятно,
Ключ к моей интерпретации его поступка лежит в каббалистическом определении зла —
Я уверен, что Диего мог бы процветать среди своего народа. Но, живя бок о бок со старыми христианами, вынужденный бороться с ужасом, который вселяли в него Церковь и Инквизиция, он обратился к злу.
Поэтому я уверен, что найдутся еще многие вроде Диего, готовые шпионить за нами, если только мы не покинем Европу. Это тоже часть смысла смерти дяди.
