Пока Рана рылась в сундуках и ящиках, я держал на руках малыша и вспоминал, как когда-то нянчил Иуду. Сколько ночей мы с Мордехаем провели, нося его на руках и утешая: он был трудным ребенком, родился с жидкостью в легких и очень сильно кашлял из-за этого. Я закрыл глаза. Пальцы дрожали от прикосновения к мягкой коже младенца. «Иуда, мой Иуда, — мысленно прошептал я. — Прошу Тебя, Господи, пусть он будет жив».
Чтобы отогнать душивший меня страх, я принялся развлекать беседой увлеченную поисками Рану. Мы обсуждали проблему Мигеля с желудком.
— Он какает как сорока, — обеспокоено поделилась она. — Доктор Монтесиньош говорит, это не повод для беспокойства, так что я думаю…
— Не волнуйся, — ответил я, махнув рукой. — У Иуды было то же. Мне кажется, все дети в чем-то птицы.
Она засмеялась, но опустившаяся за этим тишина еще ярче подчеркнула мрачное настроение, которым пропитался самый воздух в доме. Мы обменялись взглядами, в которых ясно читалось: Самсон, скорее всего, никогда не вернется. Она протянула руку, чтобы погладить меня по щеке.
— Мой милый Б
Мы оба вспомнили о демонах, которых на миг изгнали мысли о детях.
Она вернулась к поискам, прерванным на комоде возле кровати. Из маленькой деревянной шкатулки с металлическим замком она вытащила свиток.
— Нашла! — сообщила она, торжествуя. Она вручила свиток мне. — Это оно, правильно?
— Думаю, да.
Я осторожно положил Мигеля ей на руки. Свиток развернулся в пять листов бумаги.
Словно подбивая меня на приключения, Рана сказала:
— Слушай, Б
— Я останусь, пока не дочитаю. Потом я должен вернуться к семье. Но Рана, если у тебя в доме есть
— Нет. Мы ждали чуть дольше, чтобы быть в безопасности.
Она проводила меня к кухонному столу, принесла кубок вина, потом взяла меня за свободную руку. Письмо гласило:
«Дражайший Самсон,
Мигель Рибейру отказался. Посему я расскажу тебе историю. В ней ты найдешь мою надежду на твое понимание необходимости жертвы, которую каждый из нас должен принести в этот решительный момент. Если мы не поведем себя также, как рабби Гравиэль, в данный момент времени, то все может быть потеряно.
Не важно, что твоя вера рушится, учитываются твои поступки.
Победит ли Самаэль сегодня?»
В начале следующей страницы значилось: «
— Да, прочитай ее вновь, Берекия, и ты тоже сможешь увидеть ее важность. Я не случайно предложил ознакомиться с ней и тебе, и Самсону.
— Что там такое? — спросила Рана, ощутив мое внезапное беспокойство.
— История. Про рабби Гравиэля, одного из моих предков. Как ему пришлось пострадать в тюрьме, чтобы выжила его дочь. Думаю, дяде было видение, из которого он понял, что тоже должен принести себя в жертву. Да… Чтобы выжила девушка в подвале, он отдал свою жизнь. Он договорился. Но убийца не сдержал слово.
— Б
Впервые узнав, что моего наставника нет в живых, Рана неестественно выпрямилась. Она положила Мигеля на стол, встала и зажала уши ладонями. Смотрела на меня с ужасом.
Ее начало трясти, я подошел к ней, оторвал руки от головы.
— Рана! Рана!
Она посмотрела на меня неузнающими глазами, словно пытаясь понять, кто перед ней.
Монотонным голосом, лишенным выражения, она произнесла:
— Самсон… А теперь и господин Авраам… Эсфирь, она…?
— Нет, она в безопасности. С мамой и Синфой. Но Иуда пропал.
Я усадил Рану за стол, дал ей вина. Она обхватила кубок двумя руками, как ребенок, выпила залпом, принялась болтать что-то о винодельне. Когда снова наступила тишина, я спросил:
— Самсон ничего не говорил о неприятностях в группе молотильщиков?
Она помотала головой.
— Ссора с дядей, например?
— Ничего, — ответила она.
— Но почему тогда дядя писал, будто Самсон утратил веру? У него были какие-то неприятности?
Рана схватила меня за руку и прошептала:
— Самсон говорит, ребенка надо воспитать христианином, потому что быть евреем и дальше — плохо. В этом году у нас не будет Пасхи. Даже если…
