— Берекия, благородные слова этого человека засели в твою душу так же крепко, как волосок в кожу. Небольшое усилие, и он… — Он взмахнул рукой, выказывая глубокое изумление исчезновением волоса. — Никогда не доверяй тем, кто зарабатывает на чужой смерти. Особенно тому, кто затем прилюдно размахивает своей сутаной праведника.
Когда солнце начало клониться к горизонту, я вскарабкался по переплетению немощеных улиц, проложенных на западном склоне холма у Бэйрру Альту. Пока я проходил мимо лепящихся друг к другу бараков, где бедняки проводили в бессонной кабале свои жизни, грязные лица оборачивались ко мне через плечо, словно я был здесь немыслимым зрелищем. Дети вздымали тучи пыли, бегая за цыплятами и кошками. Вокруг их голов толпились тучи мух. Высокий африканский раб, прикованный за лодыжку к якорю, смотрел на меня напряженным взглядом писателя, описывающего передвижение персонажа. Я ощутил в нем родственную душу и кивнул, но он отвернулся, словно я подозревал его в преступлении. Воздух был насыщен запахом стыда и злобы. Но тут и там встречались дома, окруженные садами, засаженными бархатцами, лавандой, капустой, репой и бобами.
Мощеная рыночная площадь, засаженная могучими каштанами, обозначала границу терпимости короля: от этой точки сосновые доски и залатанная одежда этого жалкого квартала заканчивались, и начинались отшлифованные камни лиссабонской аристократии.
Я мгновенно узнал дом Дамаша: с мраморного карниза свисали зубастые рогатые горгульи, в детстве приводившие меня в оцепенение. Из-за крыши, наверняка с внутреннего двора, поднимались клубы дыма. Я сунул руку в сумку и вытащил нож, заткнув его за ремень штанов.
На мой стук по железной решетке ворот отозвался хрупкий мальчик с очаровательным круглым личиком. Он стоял на крыльце, уперев руки в бока. Зеленая шелковая рубаха и алый камзол висели на нем мешком — судя по всему, эти вещи достались ему в наследство от кого-то постарше. Раздраженным жестом он отбросил со щеки прядь янтарных волос и заправил ее под синий берет. Руки у него были испачканы сажей. Похоже, он решил, что я — иноземный коробейник, и ритмично, медленно и раздельно произнес:
— Нам не нужно ничего из того, что ты продаешь.
Он потер подбородок, и на коже осталась жирная черная полоса.
— Я ничего не продаю. Я ищу Эурику Дамаша.
Он скептично взглянул на небо, потом на землю и пожал плечами.
— На твоем месте я бы уже начал копать. — Он сложил губы в презрительную усмешку и ткнул большим пальцем куда-то вверх. — Насколько я понимаю, самостоятельно он оттуда не выберется.
— Мертв? — спросил я.
Мальчик постучал по каменному косяку.
— Мертвее не бывает.
— Ты уверен?
— Сам видел его тело. Открыл ему рот и плюнул, чтобы убедиться.
— Его убили во время восстания против новых христиан?
Он пожал плечами.
— Слушай, у господина Эурику было полно врагов. Неужели ты ждал, что он выживет? Ему следовало бы спрятаться как клопу в матрасе и не показывать носа. — Он кивнул в мою сторону. — А сам-то ты кто такой?
— Педро Зарко, — ответил я, назвавшись именем, полученным при обращении. — Я живу в…
— А, племянник господина Авраама!
— Откуда ты знаешь, кто я?!
Мальчик подошел ближе, уцепился за прутья решетки, словно собираясь перелезть через нее. Отсюда я увидел, что румянец на его щеках — на самом деле ссадины и кровоподтеки.
— Господин Эурику ненавидел твоего дядю, — сказал он. — Все время говорил о том, что хочет поймать его и устроить
— Ты слуга? — спросил я.
— Я их отослал. — Он снял берет с такой заговорщической улыбкой, что можно было подумать, он собирается поделиться кладом. Каскад шелковистых янтарных волос рассыпался по плечам.
Так этот мальчик и есть невеста Дамаша! Мы пробежали через залитую кровью кухню и из кладовой вышли во внутренний двор, засаженный апельсиновыми деревьями, отягощенными плодами. На каменной террасе позади дома бушевал костер из одежды и дров. Разноцветная кипа рубашек, плащей и штанов громоздилась неподалеку. Клочки горящей одежды взлетали в воздух и опускались на землю подобно перьям.
