Мануэль снова отворачивается, чтобы скрыть слезы. Или это — его прежняя боль?
— Тогда господин Авраам никогда не сможет дать мне прощение, — слышится его шепот.
— Его прощение для тебя важно? — спрашиваю я.
Мануэль оборачивается и смотрит на меня такими глазами, словно задавать подобные вопросы — преступление.
— Берекия, карта короля не лишает сердца!
— Я говорил с ним о тебе. После той ссоры на улице. Он сказал, что при следующей встрече обязательно помирится с тобой. Ему была ненавистна сама мысль о карте чистой крови, и он думал только об этом. Он понял, что повел себя неправильно. С тобой его благословение.
С ресниц Мануэля падают безмолвные слезы. Он подбирает с земли половинки материного кувшина.
— Как христиане нашли его? Он что, не ушел вместе с тобой?
Я думаю обмануть его, но прихожу к выводу, что правда еще запутаннее лжи. Когда я заканчиваю описывать тела, он вновь прячет лицо в ладонях.
— Это
Я подхожу к нему и говорю:
— Мы должны точно выяснить, как именно она попала в подвал. Может быть, ее брат сможет что-то рассказать.
— Если он еще жив.
По дороге к квартире Томаша Мануэль без конца шепчет имя жены, словно молитву. Он прячет эмоции под маской неподвижной бдительности, крепко сжимая рукоять меча. Ему все это совершенно не идет. Мануэль пришел в этот мир с сачком для бабочек и тетрадью вместо полированной стали в руках.
Наша цель — третий этаж убогого домишки в бедном квартале под холмом, увенчанным церковью Святого Стефана.
Равнодушные колокола возглашают вечерню, когда мы добираемся до места, и внутрь стягиваются старые христиане. Смотритель прогоняет свору зарвавшихся псов, вознамерившихся присоединиться к службе. Горизонт окрасился пламенеющими цветами заката. Темнота шестого вечера Пасхи кажется почти осязаемой.
Свояк Мануэля, подмастерье пуховщика, в момент нашего появления набивает перьями сеть. В его мансарде пахнет как в курятнике. У него совсем нет шеи, лицо покрыто красной сеточкой, как у отца Карлоса, на лоб падают пряди грязных каштановых волос. На его лице написано бычье выражение безразличной, навязчивой ярости, он выслушивает новости, не поднимая глаз. Лишь на мгновение останавливаются его руки.
— Она сказала, что пойдет на улицу, — говорит он. — Она жаловалась на нечистоту, время женской боли.
Я вывожу Мануэля на улицу: мы узнали все, что хотели.
— Что ты знаешь об этом человеке? — спрашиваю я.
— Ты еще спрашиваешь? Та половина, на которую он христианин, обладает манерами и интеллектом свиньи. Можешь себе представить, насколько это не нравится его же еврейской половине. Наверное, Терезу удочерили. Это единственное объяснение.
Я смотрю вверх и вижу, как Томаш отходит от окна. Мог ли он пойти следом за сестрой и убить их обоих из какой-нибудь наполовину сформировавшейся религиозности, передавшейся ему от матери? Мог ли он прийти, чтобы убить дядю, одновременно с молотильщиком, посвященным в тайну нашей
Вниз слетают два перышка. Я тянусь за одним из них.
— Думаю, Тереза считала себя еврейкой гораздо в большей степени, чем ты думаешь, — говорю я, хватая перо. В ответ на озадаченный взгляд Мануэля я спрашиваю: — Куда обычно направляется женщина, у которой только что завершился танец с луной?
— В купальню, — отвечает он.
— А где у нас ближайшая купальня?
— На улице Святого Петра. Ниже по улице рядом с вашим…
— Именно.
Наша синагога в Маленьком Еврейском квартале была построена в 1374 году по христианскому календарю на невысоком холме, примыкающем к южной границе древних крепостных стен Лиссабона. У подножия холма находится крошечная площадь с огромной грушей посередине, сестрой высокого гиганта, когда-то украшавшего двор нашего главного храма в Маленьком Иерусалиме. Лестница из полированного мрамора поднимается на шесть метров вверх от сплетенных, словно щупальца осьминога, корней к кожевенной лавке Самуэля Орику на первом ярусе и еще на четыре до синагоги на втором.
По другую сторону от синагоги тянется улица Святого Петра. Здесь наши предки заложили вход в
