Мои опасения отступили с той же скоростью, с какой вспыхнули, когда он вложил конверт в мою ладонь. Хотя последние несколько месяцев мы продолжали обмениваться письмами, не было нужды открывать конверт, чтобы понять – оно не от Матеуша.
Оно было от
– У меня было предчувствие, что ты на это не купишься, – сказал Матеуш, ухмыляясь. – Мой связной принёс это сегодня, и поскольку завтра ты уезжаешь, это как раз вовремя. Хотя я бы в любом случае позаботился о том, чтобы ты получила это письмо, даже если бы мне пришлось организовать это из Америки.
Я провела пальцами по заклеенному конверту.
– За это любой благодарности мало, Мацек.
– Открой. Твоё душевное спокойствие ждёт тебя в этом конверте.
– Потом. – Я взяла его за руку и благодарно сжала, глядя, как разглаживается тревожная морщина у него на лбу. – Останешься на ужин?
– Я не могу. У меня ночная смена в больнице.
– Но ты зайдёшь завтра утром, прежде чем мы уедем в Варшаву, правда же?
Его взгляд смягчился:
– Как только закончится дежурство.
Я кивнула и обвила его руками, растворяясь в силе его объятий, успокаивающем биении сердца, его тихом вдохе, когда он сжал меня крепче. Я прильнула к нему всем телом. К одной из наших последних минут.
Когда мы отпустили друг друга, Матеуш вернулся к своему велосипеду и поехал в сторону города. Я смотрела ему вслед, хотя мне потребовалось немало усилий, чтобы дождаться, пока он скроется из виду. Конверт жёг мне руку, как удар хлыста.
Убедившись, что Матеуш уехал, я осмотрела конверт. На нём не было никаких пометок, и это означало, что письмо переправлялось по линии Сопротивления, пока не дошло до меня. Я открыла конверт, и золотистый свет послеполуденного солнца упал на единственный сложенный лист бумаги.
Господи, спасибо за Матеуша. Несмотря на то что Фрич попал на передовую, он остался жив. День рождения фюрера был завтра, и я знала, где он хочет встретиться.
В конце концов, мой план развивался именно так, как я надеялась.
Дверь открылась, оттуда выглянул Франц, я сложила письмо.
– Ты идёшь? – спросил он.
– Да, я читала письмо от Матеуша. – Я указала на конверт. – Франц, не мог бы ты оказать мне услугу?
Он кивнул, и я глубоко вздохнула – не потому, что колебалась, а потому, что этот момент казался мне недосягаемым, но вот он настал. Когда я сжала письмо, во мне запульсировала энергия, более мощная, чем всё, что я чувствовала за столь долгое время. Я ждала этой встречи с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Наконец-то я искуплю вину за то, что навлекла на свою семью, даже если никогда не получу абсолютного прощения. Даже если это будет означать возвращение в то место, из которого мой разум никогда не позволял мне сбежать.
– Мне нужно, чтобы завтра ты отвёз меня в Аушвиц.
Аушвиц, 20 апреля 1945 года
– Мария, ты точно уверена? – спросил Франц уже, кажется, в сотый раз.
Мы ехали по тем же дорогам, по которым я ходила, когда они были покрыты снегом, кровью, грязью и усеяны мёртвыми телами. Снег давно растаял, а тела давно были убраны, но, когда я смотрела в окно, перед глазами возникали лишь эти образы.
Ещё не рассвело. Я настояла, чтобы мы с Францем выехали до того, как кто-нибудь проснётся. И вот мы были почти на месте.
– Ты уверена, что хочешь вернуться? Точно хочешь побыть одна? Я не против остаться.
– Я уже говорила тебе: поскольку мы сегодня уезжаем в Варшаву, мне нужно увидеть это место ещё раз, чтобы успокоиться. Возвращение сюда нелегко пережить, поэтому я не хотела, чтобы Ханья и Ирена чувствовали себя обязанными поехать со мной. Вот почему я им ничего не сказала.
Убедить Франца подвезти меня было легко. Он поверил моим аргументам и, видимо, решил, что это тактично с моей стороны – подумать о чувствах Ханьи и Ирены. И кроме того, он ничего не знал о Фриче и почти ничего – о моём заключении, так что, разумеется, у него не возникло никаких подозрений.
