Открыв углубление в земле, я заглядываю внутрь. Вот он, в точности такой, каким я его оставила. Мешочек для драгоценностей, в котором я хранила шахматные фигуры.
Трясущимися руками я высыпаю камешки и веточки себе в ладонь. Всё на месте. Задумчивая улыбка играет на моих губах, пока я раскладываю фигуры на своей старой койке; затем я возвращаю мешочек в тайник и снова накрываю его кирпичом.
Я возвращаюсь в главный лагерь пешком, но останавливаюсь, прежде чем пройти через ворота. Я уже чувствую, как начинает колотиться сердце. Я не уверена, что смогу заставить ноги двигаться дальше. Пока я колеблюсь, с двух сторон от меня появляются две женщины, и мне не нужно поворачиваться, чтобы узнать их. Моё сердце всегда узнает тех, кто держит его частички вместе.
– Вам не обязательно было приходить.
– А тебе не обязательно делать это в одиночку. Мы решили дать тебе возможность передумать.
Нежное тепло разливается внутри, и я поворачиваюсь к Ирене, убирающей со лба выбившуюся прядь волос. Её локоны окрашены в каштановый цвет, чуть темнее натурального. По словам Ирены, седина, которая настигла всех нас, её чертовски старит. С другой стороны от меня Ханья поправляет свой плащ. Её глаза, обрамлённые морщинками в уголках, мерцают даже в этом мрачном месте. Она не уйдёт, даже если я прикажу.
До моих ушей снова доносятся шаги. Когда идущий оказывается рядом, я целую его в губы. Если задержусь в его объятиях чуть дольше, то уже не смогу высвободиться. Я тут же отстраняюсь.
– Мацек, – начинаю я, но тут же замолкаю, встретившись взглядом с такими знакомыми голубыми глазами. Слова застревают у меня в горле. Этот взгляд, который всегда видел настоящую меня; этот взгляд – моё пристанище на протяжении стольких трудных лет, приносящий во тьму вспышки света. Этот взгляд и все те мгновения, вновь обретённые мною, когда я ступила на американскую землю.
– Ты действительно думала, что мы останемся в Варшаве, пока ты будешь здесь одна? – спрашивает Матеуш с лёгкой улыбкой. Весёлость исчезает, когда он бережно проводит рукой по моему покрытому шрамами плечу и шепчет: – Мы редко чем-то делились, Мария. Все мы. Не пора ли это изменить?
Он оглядывается через плечо, и я, проследив за его взглядом, обнаруживаю нашу семью, стоящую в нескольких метрах. Когда мы поворачиваемся к ним, Яков и Адам, разговаривающие на идиш, замолкают. Исаак и мой сын Макс, нахмурив брови, осматриваются по сторонам, в то время как моя дочь Марта перестаёт расхаживать взад-вперёд и поворачивается к нам. Хелена стоит между Мартой и Францем, она делает шаг в нашу сторону.
– Мы осмотримся сами, если хотите, тётя Мария, но мы… – Хелена смолкает, но в глазах у неё столько же вопросов, сколько и у остальных детей.
Они не знают, почему тётя Ханья так долго пыталась бросить курить или почему тётя Ирена всегда носит на шее золотой крестик. Почему дядя Исаак иногда сидит один и еле слышно шепчет, что
Наши дети знают так мало, но им хочется знать так много.
Матеуш целует меня в щёку и присоединяется к остальным. Когда я снова смотрю на ворота, боль пронизывает мою голову и я чувствую, что могу утратить контроль. Это бремя слишком ужасно, чтобы о нём говорить, но в то же время его необходимо предать огласке. История – это гроссмейстер, и только наблюдая за её игрой, ученик может совершенствоваться.
Я жду, чтобы приступ боли прошёл, а затем перевожу взгляд с Ирены на Ханью.
– Вы останетесь со мной?
Ханья переплетает наши пальцы.
– Мы когда-нибудь покидали тебя, шиксе?
Много лет назад я в одиночку столкнулась лицом к лицу со своим прошлым. Сегодня я встречусь с прошлым вместе с теми, кто помог мне пройти через это. Мы с Иреной и Ханьей идём через ворота, и наша семья следует за нами.
Мы идём медленно, по пути рассказывая о пережитом. Когда мы поворачиваем направо, к плацу, в моём сознании мелькают бесчисленные шахматные партии и мёртвое тело Фрича, но теперь видения не мучают меня. Когда я иду по каменистой, неровной дороге мимо знакомых зданий из красного кирпича, ноги сами ведут меня к нужному месту.
