– Не знаю, герр штурмбаннфюрер. Я всего лишь глупая девчонка.
Пощёчина почти стоила того. Почти.
Жгучий удар рассёк мне губу, я сплёвывала кровь и не слышала, что он сказал; затем гестаповец повернул меня лицом к кому-то.
Это была госпожа Кручек, наша соседка. Более неудачного времени, чтобы выйти из дома, нельзя было и придумать, но уже слишком поздно. Она застыла в дверях, оцепенев, прижимая к груди своего сына Яна. Я уставилась на неё с молчаливой мольбой.
Часть пистолетов, направленных на меня, теперь целилась в госпожу Кручек. Резко вобрав раскрытым ртом воздух, она крепче прижала к себе Яна, как будто её руки могли как-то защитить от пуль.
– Назовите имя этой девушки и где она живёт, или вы трое умрёте.
Другой мужчина перевёл слова Эбнера на польский. У неё не было выбора. Я понимала, у неё просто не было выбора. Но всё равно продолжала молиться.
Остекленевшие глаза госпожи Кручек встретились с моими будто бы в немом извинении, прежде чем она опустила их. Её голос так дрожал, что ей с трудом удавалось выговаривать слова:
– Мария Флорковская. Второй этаж.
Они протащили меня мимо рыдающей госпожи Кручек, внутрь дома и вверх по лестнице. Слава богу, фальшивые документы мамы и таты были украдены. Тогда не получится доказать их причастность, а Зофья и Кароль – дети. Ведь гестапо нет дела до детей, поэтому они просто сообщат семье о моём аресте, не более того.
Тяжёлый кулак стукнул в дверь с нашей фамилией, и, не дожидаясь ответа, нога в сапоге нанесла резкий, сильный удар. Дверь с треском крошащейся древесины ввалилась в квартиру. Меня втолкнули внутрь, и я, спотыкаясь, упала в объятия отца.
Когда я подняла голову, то заметила, что его рубашка испачкана моей кровью. Всего на мгновение я встретилась с полным ужаса взглядом таты, а затем они вошли и вырвали меня у него из рук. Их голоса смешались с маминым криком.
Агенты гестапо переворачивали мебель, опустошали шкафы и ящики, били посуду, задирали ковры и сносили всё на своём пути. Я благодарила Бога, что газета Сопротивления таты, единственная улика, которую они могли найти, уже исчезла из обычного тайника – под подушкой его кресла. Один из агентов гестапо перевернул журнальный столик, и моя шахматная доска упала на пол. Красивые фигуры разлетелись.
Звук моего имени прорвался сквозь яростные немецкие крики, и я заметила маму, прижавшуюся спиной к стене. Она цеплялась за моих брата и сестру и умоляла меня подойти к ней. Голос таты возвышался над грохотом, утверждая, что он сам напечатал свидетельства о крещении и раздал их и что его дочь по ошибке взяла не ту корзину, а я, парализованная, продолжала стоять посреди творившегося хаоса.
Эсэсовец повернулся к моему отцу со снисходительной ухмылкой:
– Вы хотите, чтобы мы поверили, что это вы доставляете документы? – Для большего эффекта он ударил моего отца по больной ноге.
Тата упал, его трость ударилась об пол, из стиснутых зубов вырвался стон. Я закричала и бросилась к нему, но ещё один удар в живот повалил меня на пол, и я свернулась калачиком, желая, чтобы жуткая боль утихла, в то время как мир вокруг меня помутнел. Мамин крик звучал вдалеке. К её крику присоединился чужой голос, за которым последовал резкий, прицельный шлепок.
Боль в животе стихла, и я почувствовала на себе чьи-то руки – это гестаповец потащил меня вниз по лестнице. Я сопротивлялась, но он был слишком силён. Это было похоже на борьбу с каменным столбом. Он швырнул меня в грузовик, я ударилась бедром, боль пронзила ногу. Когда я растянулась на голом полу, рядом со мной раздался стук, сопровождаемый знакомым вздохом. Мама. Затем последовала серия глухих ударов – остальные члены семьи, – и дверь захлопнулась.
Грузовик начал двигаться. Я приподнялась и провела рукой по пульсирующему животу. Тата сел, морщась от боли в ноге, потом помог маме. Она держала Зофью и Кароля так, словно никогда их не отпустит, икающие всхлипы обоих звучали в унисон. Мама прижалась к тате и осторожно прикоснулась к ярко-красной отметине на своей щеке.
– Боже мой, – прошептала она. Маленькая, отчаянная молитва.
Какой же я была глупой. Подумать только, я почти убедила себя, что мою семью пощадят.
– Они остановились на нашей улице, и я увидела, что у одного из них был значок гестапо. Я не знала, что делать, а после того, как они забрали корзину и нашли сертификаты, они заставили госпожу Кручек назвать моё настоящее имя, простите меня, мне так жаль.
Когда мой голос дрогнул, тата притянул меня ближе и вытер кровь с моей разбитой губы.
– В страхе нет ничего постыдного. Ты не сделала ничего плохого, Мария.
Его слова не были правдой, но я этого не сказала. Если бы я соображала быстрее, моя семья не поплатилась бы свободой.
– Разве мы нарушили закон? – пробормотала Зофья.
Тата ласково накрыл своей рукой её руку.
