И Паллад, если уж на то пошло, лишь возвращает мне то, что я сделала с ним - обманом заставила взять с собой. Но он оказался прав и с другой стороны - такие отношения доверия не добавили. Тогда, в первые дни нашего путешествия, меня искренне удивляло, почему мага так задело мое маленькое представление с обвинением Лиона, ведь сам лорд Лиэтта, как я поняла, от этого не страдал. В Харвизе я использовала те средства, что оказались мне доступны, и нельзя сказать, что не думала о том, как мои действия отразятся на других. В конце концов, никто ведь не погиб?
А теперь я точно знала. Дело было в другом. Дело было во лжи. Дело было в доверии, в тонкой и неуловимой такой штуке, куда более непрочной и хрупкой, чем весенний ледок под лучами солнца. Оказывается, когда его нет, это больно.
Да, умом я понимала: не воспользоваться тем, что судьба сама бросает Палладу в руки, глупо, идти в бой без оружия, когда оно рядом, нелепо. Я есть это оружие. Если бы в мои руки попал ключ, открывающий все двери, я постаралась бы не упустить его.
Однако любой ли ценой? Чем мне придется заплатить за возможность использовать другого человека? Разочарованием с его стороны? Презрением? Ненавистью? Всегда ли это стоит того? Не обернется ли чем-то худшим?
Знать, что о тебе думают, только как об оружии, как о способе добраться до неизвестной мне Холхары, непонятном месте силы, оказывается, больно. А понимать, что ростки доверия, некогда упавшие между мной и Палладом, были лишь притворством, еще больнее.
Но мне не нужно учиться забывать о доверии.
Единственным человеком, кому я могла безоговорочно доверять, был мой отец, а он мертв. Единственный способ общения со всеми остальными - здоровое недоверие и расчет. Единственное существо, кому лгать нельзя никогда и ни в чем, это ты сам, ибо последствия такой лжи предугадать невозможно. А потому я должна сказать себе правду: с людьми, что на краткое время стали моими попутчикам, меня не связывает ничто. Особенно симпатия. Я думала, есть предел недоверию, когда нужно доверять хоть кому-нибудь, чтобы удержаться в рамках человечности. Но после услышанного сегодня этот "предел" сам собой взлетел вверх. Если я кому-то и буду доверять, то не людям, меня окружающим.
Отец говорил: "все лжецы, пока не доказано обратное". Все лгут, кто из добрых побуждений, а кто из корысти. А больно мне потому, что я забыла эту простую истину. Я выкорчую эту боль из своей груди.
Паллад осадил лошадь, привстал на стременах, приложил козырьком ладонь ко лбу, долго всматривался вдаль. Потом обернулся и долго смотрел на путь, который мы проделали. Увидел в небе воронов, с досадой прищелкнул языком:
- Второй день летят за нами.
- Ты уверен? - обеспокоенно спросила Шема.
- Твоя работа? - поинтересовался Паллад, поворачиваясь к ней. Женщина хотела было возмутиться, но потом губы ее изогнулись в горькой усмешке и она холодно ответила:
- Тебе во всем мерещится заговор. Успокойся. Нас никто не преследует.
Но по тому, как он недоверчиво скривился, я поняла: не верит. И я не верила. Из того, что я слышала в том ночном разговоре, за Шемой стояли силы Совета Писцов, желающие свергнуть Дреза и одновременно заполучить Холхару и иффиша, и вряд ли они оставили столь важную миссию без собственного надзора, в руках единственной женщины. И вероятнее всего, эти люди шли где-то за нами следом. Паллад понимал это. Но делал вид, что не понимает.
Мы все усиленно делали вид, что не замечаем лжи друг друга, особенно последние два дня. Шема делала вид, что ее ничто не беспокоит, кроме обычных забот пути. Женщина часто отлучалась на охоту или в села, мимо которых мы проезжали, за припасами. По вечерам тихо бренчала на струнах своей лютни, а в разговорах была осторожна и немногословна. Она выжидала. Лишь изредка я замечала долгий, непроницаемый взгляд черноволосой красавицы на маге.
Паллад делал вид, что по-прежнему рад Шеме, но в его отношении к ней появился покровительственный холод. Что бы их ни связывало раньше, теперь это подвергалось проверке на прочность.
Лион делал вид, что всем доволен, однако стоило ему остаться в относительном одиночестве, лихорадочный блеск его темных глаз и кривящая губы саркастичная улыбка говорили об обратном. Лорду с каждым днем становилось все хуже, но теперь откровенничать со мной о том, что с ним происходит, он не спешил. Зато куда чаще стал разговаривать с Шемой. Они мило болтали, негромко смеялись, но пристальный взгляд мог бы различить в их поведении нервозность и настороженность. К чему бы это?
