— Вот-вот. Это, возможно, своего рода декларация со стороны преступника. Если бы он хотел просто спрятать тело, то сбросил бы его где-нибудь в темной аллее, но он выбрал стоявший у всех на виду мусорный бак. Подсознательно или нет, преступник сделал по поводу жертвы определенное заявление. Но для того, чтобы сделать подобное заявление, он должен был ее знать. Знать о ней, знать о том, что она была проституткой. Короче говоря, должен был знать о ней достаточно, чтобы ее осудить.
Босх снова подумал об Ирвинге, но сказал другое.
— Но коли так, — произнес он, — не могло ли это заявление касаться всех женщин вообще? Мог это быть какой-нибудь больной на голову сукин сын — прошу прощения, доктор, — какой-нибудь психопат-женоненавистник, который считал мусором всех женщин? При таких условиях ему было вовсе не обязательно знать ее лично. Какой-нибудь маньяк, который убил проститутку, чтобы сделать подобное заявление по поводу проституток, так сказать, в целом?
— Да, такая вероятность существует. Но я, подобно вам, тоже иногда апеллирую к статистике. Больных на голову сукиных сынов, о которых вы упомянули и которых психология называет социопатами, в процентном отношении куда меньше, нежели психопатов, сосредоточенных на каком-нибудь специфическом объекте или специфической… хм… женщине.
Босх сокрушенно покачал головой и посмотрел в окно.
— Что с вами?
— Проклятая фрустрация, чтоб ее черти взяли. Ну а если серьезно, доктор, детективы, которые вели расследование, не уделили особого внимания ближайшему окружению моей матери. Ее знакомым, соседям — вообще людям, которые ее знали. Сейчас это сделать невозможно. Потому-то, когда я думаю обо всем этом, у меня и возникает чувство безнадежности.
Босх подумал о Мередит Роман. Он мог бы съездить к ней и расспросить о знакомых и клиентах матери, но не был уверен, что вправе вторгаться в ее жизнь, будя воспоминания о не самой лучшей поре ее существования.
— Вы должны иметь в виду, — сказала доктор Хинойос, — что в шестьдесят первом году расследование подобных дел считалось почти безнадежной затеей. Полицейские в те годы часто не знали, как к ним и подступиться. Тогда преступления на сексуальной почве были крайне редки. Не то что нынче.
— Расследование подобных дел и сейчас затея почти безнадежная, доктор.
Они немного помолчали. Босх обдумывал возможность нападения на его мать какого-нибудь серийного убийцы, который так и не был пойман и канул во тьме лет. Если это и впрямь имело место, тогда его частное расследование можно считать оконченным.
— Что-нибудь еще любопытное на снимках было?
— Пожалуй, что и нет. Хотя… подождите минутку… Одна вещь привлекла-таки мое внимание. Кстати сказать, вы сами можете на это взглянуть.
Она взяла конверт со стола, открыла его и перебрала находившиеся в нем снимки.
— Я не хочу смотреть на эти фотографии, — быстро сказал Босх.
— На этом снимке нет вашей матери. Там сфотографирована ее разложенная на столе одежда. На это вы хоть можете взглянуть?
Она замолчала, наполовину вынув фотографию из конверта. Босх махнул рукой — вынимайте, дескать, чего там.
— Я уже видел ее одежду.
— В таком случае вы наверняка уже задавались вопросом, как объяснить вот это…
Она положила фотографию на край стола, и Босх наклонился, чтобы получше ее рассмотреть. Это был цветной снимок, пожелтевший от времени, даже несмотря на то что хранился в плотном конверте. На нем были зафиксированы разложенные на столе те же самые предметы, которые Босх обнаружил в коробке с вещественными доказательствами. Они лежали в том порядке, в каком должны были находиться на теле жертвы. В таком же примерно порядке раскладывают свою одежду на кровати некоторые женщины, прежде чем приступить к одеванию. Фотография живо напомнила Босху картинку с предназначенным для вырезания костюмчиком бумажной куклы. Там же присутствовал и пояс, украшенный серебряной пряжкой в виде раковины. Но на этом снимке он находился не на шее жертвы, а между ее блузкой и черной юбкой.
— Вот этот снимок, — сказала доктор Хинойос. — Мне показался странным пояс жертвы.
— Орудие убийства…
— Именно. Взгляните: у него в качестве пряжки большая серебряная раковина, а серебряные раковины помельче образуют декоративный орнамент. Он довольно эффектный и сразу бросается в глаза.
— Согласен. И что с того?
— Но пуговицы на блузке — золотистые. Из других фотографий, кроме того, следует, что ваша мать носила золотые, в виде капелек, серьги и золотую нашейную цепочку. И еще золотой браслет.
— Все верно. Я знал об этом. Все эти вещи, включая украшения, находились в коробке с вещественными доказательствами.
Босх никак не мог взять в толк, к чему она клонит.
